— Да при чем здесь Маша? Я говорю о Любе.
— А разве Маша… Ведь ты ее любишь…
— Ну, люблю. Но странною любовью. С ней я чувствую себя бабой. Бабой! — повторил Росанов. — А с Любой — идиотом. И я не знаю, что лучше. О-о, если б я знал, что лучше!
Ирженин расхохотался.
— Ты что? — не понял Росанов.
— Бабой! — повторил Ирженин. Ему очень смешным показалось это слово. Он захохотал и иногда с трудом выдавливал из себя: «Бабой, бабой!»
— Да что с тобой?
— Сейчас я тебе разогрею жаркое. Сам сделал по вьетнамскому рецепту. Может, хочешь вина или водки?
— Нет, не хочу. Хочу только есть. Я теперь все время хочу есть. Даже во сне.
После того как Росанов поел, его потянуло пофилософствовать.
— Знаешь, сейчас как-то сама собой вывелась некая популяция женщин. Не пойму, что они такое: ни девушки, ни вдовушки, ни замужние жены. Они равноправие восприняли как-то шиворот-навыворот: умеют выпить, курят и даже матерятся. Часто у них неряшливый вид и фантастическое здоровье. Они, как мужчины, безответственны. Таскаются по каким-то семинарам, выставкам, творческим клубам, слушают какие-то лекции по феноменологии духа, что-то покупают, продают, перепродают, носят чужую одежду, всегда без денег, всегда свободны, «раскованны» и «коммуникабельны» и лезут со своей бескорыстной помощью, когда их не просят. И потом говорят с горькой усмешкой: «Ни один добрый поступок не остается безнаказанным». Иногда они пытаются изучать японский язык, но их обычно хватает на два занятия. Иногда начинают играть в теннис, но, скоро поняв, что это не так уж просто, бросают. Они читают Камасутру, посещают компании «оккультистов». Ну, ты знаешь этих тупоголовых, которых одна допотопная книжка Йога Рамачараки способна свести с ума на заботе о собственном теле. И у всех у них всегда прекрасный аппетит. Они не едят — они жрут. Они обожают банкеты по поводу защиты диссертации или выхода книги. Их чаще всего можно видеть в коридорах крупных библиотек, полугуманитарных исследовательских институтов. Ну что там исследовать? Какую-нибудь эстраду двадцатых годов или кинематограф дореволюционной России? Их на дурное дело сбить ничего не стоит и голову заморочить также. Впрочем, они не так уж и глупы.
— Ты о ком? — не понял Ирженин.
— Да так, вообще. Я бы этим девицам не давал образования. Законченный с грехом пополам вечерний университет не дает им ничего, кроме высокомерия, с которым они произносят всякие банальности. И на работе они в основном только курят.
— «Смешались в кучу кони, люди», — ухмыльнулся Ирженин, — вообще Любка неплохая. Только сумасшедшая.
Росанов задумался. Он думал, где же ее теперь искать?
— Да, она… неплохая, — согласился он, — а то, что она не работает, очень выгодно государству. Она даже в некотором роде патриотка, так как за свое безделье не требует зарплаты, а выпить и погулять очень любит. Опять же доход. Ее услуги Отечеству так велики, что ей надо бы назначить небольшую пенсию. К счастью, она не сумела закончить ни одного учебного заведения, что давало бы ей право устроиться курильщицей в какое-нибудь учреждение. Опять проголодался, — словно бы спохватился Росанов.
— Сам лезь в холодильник, — сказал Ирженин, — все, что ты рассказал, похоже. А у меня ностальгия по другой женщине, которая не пьет водку, не курит, не мажет себе веки зеленой краской, словно глаз подбили… Которая натуральна, добра, любит детей, внимательна, молчалива, воспитанна, нежна…
— Съел вторую банку майонеза.
— Есть еще.
— Хватит. А знаешь, что надо делать с этими сумасшедшими девицами? Их надо выдавать замуж и как можно раньше. И пусть рожают детей как можно больше. А как начнет капризничать — вожжами! Начнет блудословить или курить — вожжами, и не символически. Им просто необходимо хозяйство, дети и муж с крепкой рукой — вот чего они хотят на самом деле. А всякие там «феноменологии духа», «метампсихозы», дзен-буддизм — все чушь. Это не для них. Им попросту нужны крепкие мужики. И все их «поиски» — капризы распущенного ума. На самом деле они ищут мужиков.
— Как будущий школьный учитель я считаю, что нужны не вожжи, а дело. И не только женщинам, но и нам. А женщинам всегда проще: они с самого рождения имеют прекрасную профессию, лучше которой нет, — быть матерью.
— Я, пожалуй, съем и эту ветчину.
— Сделай одолжение.
— Не знаю, как и жить, как свести концы с концами.
— Будь попроще.
— Откуда в тебе это олимпийское спокойствие?
— «Страдать» некогда. А чего тебе неясно? У нас на Руси всегда высшей добродетелью считалось: «Положи живот свой за други своея». Отсюда и пляши. Вспомни отечественные войны — двенадцатого года и последнюю. Вспомни, как в двенадцатом году хор цыган вступил в народное ополчение. Я уж не говорю о последней войне. Вспомни, как на наших глазах разваливались громадные империи, а мы пребудем вовеки. Пока не изменится психология у нашего народа… Вспомни Лескова. Не пойму, каким ты его местом читаешь. Вспомни замордованного мастера Левшу, который никак не отделяет себя от России. Он государственно мыслит. Перед смертью просит передать государю, чтобы ружья не чистили кирпичом.
