ощутит изменение своего положения. Однако, как правило, даже если девушка стремилась вырваться из отцовского дома, оказавшись вдали от маленького сообщества, членом которого она была, оторванная от своего прошлого, от своего детского мира, управляемого четкими принципами и ценностями, она чувствует себя неуверенно. Только пылкие и полноценные эротические отношения могли бы вернуть ей имманентный покой, но обычно эти отношения скорее потрясают ее, чем удовлетворяют. Приобщение к сексуальным отношениям, даже если оно проходит удачно, лишь усугубляет ее смятение. У новобрачной мы видим те же самые проявления, которые наблюдались у девочки в период ее первой менструации; нередко окончательное знакомство с половыми отношениями вызывает в ней отвращение, она с ужасом думает, что эти отношения будут повторяться. Кроме того. ее будущая жизнь вселяет в нее горькое разочарование. Девочка, пережив волнения, связанные с первой менструацией, с грустью замечает, что она еще не стала взрослой. Потеряв девственность, девушка превращается во взрослую женщину, она минует последний этап, но что же дальше? Тревожное чувство разочарования связано, впрочем, не только с потерей девственности, но и с замужеством. Женщина, которая до свадьбы «жила» со своим женихом или с какими–либо другими мужчинами, но для которой замужество означает полноценное вступление в жизнь взрослой женщины, часто испытывает то же чувство. Пережить зарождение какого–либо дела — это восхитительно. В то же время нет ничего более угнетающего, чем сознание невозможности влиять на свою судьбу. На фоне окончательно определенного, неотвратимого будущего свобода превращается в нестерпимую бесцельность. Раньше, когда девушка была под родительской опекой, ее свобода выражалась в бунте и надежде; она пользовалась ею для того, чтобы отвергнуть свое защищенное положение, выйти за его пределы. Из тепла и защищенности в своей семье она стремилась к замужеству. Теперь она замужем, и никакого другого будущего у нее нет. За ней закрылись двери ее нового жилища: вот и вся ее доля на земле. Она прекрасно знает, какие обязанности ей уготованы — те же самые, которые выполняла ее мать. Каждый день будет походить на все предыдущие. Будучи девушкой, она не владела ничем, но в надеждах и мечтах могла обладать всем. Теперь она получила во владение частицу мира и с тревогой думает: вот и все, что я имею, и это навсегда. Она навсегда связана с этим мужем, с этим жилищем. У нее больше не может быть ни надежд, ни больших желаний. В то же время новая ответственность пугает ее. Даже если муж старше жены и пользуется уважением, он теряет в ее глазах свой престиж из–за того, что их связывают половые отношения. Муж не может заменить отца, тем более мать, он не может избавить свою жену от ненужной ей свободы. Отгороженная от всего мира стенами своего нового жилища, связанная с почти незнакомым ей мужчиной, не ребенок, а супруга, готовящаяся сама стать матерью, она трепещет от ужаса. Она окончательно оторвалась от матери, затерялась в мире, где обречена жить, не имея никакой цели. Оставшись одна лицом к лицу со своим неприветливым настоящим, она познает скуку и пошлость мелочей жизни. О том, какая тоска ее при этом охватывает, можно судить по отчаянным признаниям, доверенным молодой графиней Толстой своему дневнику. Она с восторгом согласилась выйти замуж за великого писателя, талантом которого восхищалась. После пылких объятий на деревянной террасе в Ясной Поляне физическая любовь начинает внушать ей отвращение. Ее разлучили с близкими, оторвали от прошлого, рядом с ней человек, чьей невестой она была ровно неделю, который старше еена семнадцать лет, прошлое и интересы которого ей абсолютно чужды. Все вокруг кажется ей пустым и Холодным, она живет как во сне. Приведем ее рассказ о первых днях после свадьбы, а также некоторые выдержки из дневника первых лет супружеской жизни, 2 3 сентября 1862 года Софья выходит замуж и вечером расстается с семьей своих родителей: Что–то тяжелое, мучительное подступило мне к самому горлу и душило меня. Я вдруг в первый раз ясно почувствовала, что я н а в с е гд а отрываюсь от своей семьи, от тех, кого так сильно любила, с кем прожила всю свою жизнь. Начались прощания. Это было ужасно!.. Но вот и последние минуты. Я нарочно оставила свое прощание с матерью под конец. Уже совсем перед тем, как мне сесть в карету, я бросилась ей на шею. Мы обе рыдали… Когда я наконец решилась оторваться от моей матери и, не оборачиваясь, стала садиться в карету, она вскрикнула таким раздирающим голосом, что долго потом, да и во всю свою жизнь, я не забыла этого крика… Осенний дождь лил не переставая. Забившись в уголок, вся разбитая от усталости и горя, я не переставая плакала. Лев Николаевич казался очень удивленным и даже недоумевающе удивленным… Когда выехали из Москвы за город, стало темно и жутко… Отсутствие света и фонарей удручало меня. До первой станции, кажется «Бирюлево», мы почти не разговаривали. Помню, что Лев Николаевич был как–то особенно бережно нежен со мной. В Бирюлеве нам, молодым, да еще титулованным… открыли царские комнаты… с красной триповой мебелью и такие неуютные. Принесли самовар, приготовили чай. Я забилась в угол дивана и молча сидела, как приговоренная.
