См. т. 1. Исключение составляют педерасты, которые как раз воспринимают себя объектом сексуальных вожделений, а также щеголи, или франты, о них следует вести речь отдельно. Сегодня, в частности, «зюитсюитизм» американских негров, носящих светлые, модного покроя одежды, объясняется весьма сложными причинами.
коврам, подушечкам, букетам цветов и прочим разным изящным безделушкам, а с помощью перьев, жемчугов, остроумия и сладкоречия, уместно примененного, шелков, обволакивающих ее стан; они переливаются, отливают разными цветами, нежно ласкают тело женщины, как бы вознаграждая за грубость окружающей ее чувственной вселенной — ее удела; всему тому, что в женщине подчеркивает женщину, уделяется тем больше внимания, чем меньше она сексуально удовлетворена. Многие лесбиянки одеваются по–мужски совсем не потому, что подражают мужчинам или бросают вызов обществу; зачем им ласка бархата и атласа, если ее они получают от женского тела 1. Женщина, отдающая себя во власть жестких мужских объятий — доставляет ли это ей удовольствие или, что еще хуже, не доставляет, — на самом деле «обнимает» только собственное тело; она его опрыскивает духами, ароматной водой, умащивает душистыми маслами, чтобы уподобиться цветку, а игра бриллиантов на ее шейке оттеняет блеск ее собственной кожи; чтобы завладеть ими, женщина отождествляет себя со всеми сокровищами мира. Она придает им не только чувственное значение, иногда для нее они превращаются в ценности, даже идеалы. Это украшение — подарок, а та драгоценность — талисман. Иная женщина сотворит из себя настоящий букет или вольеру; другая напоминает музей, третья — иероглиф. Жоржетта Леблан в своих «Воспоминаниях» так рассказывает о своей молодости: Мне нравилось быть одетой, как на какой–нибудь иной картине. Вот я прогуливаюсь «под Ван Эйка», вот «под Рубенса» или «под Мадонну Мемлинга». Я и сейчас вижу себя идущей по Брюсселю зимним днем в платье старинного покроя, из бархата аметистового цвета, расшитого серебряной тесьмой, снятой с какой–то ризы. Длинный шлейф платья тянулся за мной, я не считала нужным обращать на него внимание, сознательно подметая им тротуар. Головной убор из меха желтого цвета обрамлял мои белокурые волосы, но самым вызывающим во всем наряде был бриллиант, вставленный в железный обруч, проходивший по центру моего лба. Зачем все это? Да затем, что мне это просто нравилось, для меня это был способ выйти из плена условностей. И чем больше смеялись, когда я проходила мимо, тем немыслимее были мои изобретения. Казалось бы, мне должно быть неловко, поскольку мой внешний вид вызывал насмешки. Ничего подобного, я бы сочла такие чувства для себя позорной капитуляцией… Со мной вообще все было иначе. Ангелы Гоззоли, Фра Анжелико, Верны Джонсы, Ваттсы служили мне моделями. Цвета неба и утренней зари были излюбленными в моей одежде; широкие, просторные платья свободно спадали, образуя вокруг меня множество мягких складок, волочащихся наподобие шлейфов.
1Шандор, о которой рассказывал Краффт–Эбинг, обожала хорошо одетых женщин, но сама «одеваться» не любила.
