Эта социальная значимость туалета позволяет женщине выразить в манере одеваться свое отношение к обществу, в котором она живет; послушная установленному обществом порядку, она принимает облик скромного, благовоспитанного человека; возможны и другие варианты: она может представить себя хрупкой, беззащитной, по–детски слабой, таинственной, наивной, строгой, веселой, степенной, слегка дерзкой, незаметной — словом, как ей захочется, у нее есть выбор, или, напротив, женщина станет утверждать себя, бросая вызов условности. Показательно, что в большинстве романов «свободная от предрассудков» женщина непременно выделяется смелостью своего туалета, который подчеркивает в ней качества сексуального объекта и, следовательно, ее зависимость. Например, в романе Эдит Уортон «Этот невинный возраст» молодая особа, разведенная, с авантюрным прошлым, решительного нрава, впервые предстает перед читателем в платье с чрезмерным вырезом; между тем спровоцированный ею страшный скандал свидетельствует о ее презрении ко всякого рода конформизму. Таким образом, совсем юная девушка будет развлекаться, одеваясь под даму, взрослая женщина — под девочку, куртизанка — под светскую даму, а светская дама — под роковую женщину. Даже если каждая из них одевается по своим возможностям, во всех случаях речь идет об игре. Лукавство, искусное умение, изобретательность, как и вообще искусство, порождаются воображением. Не только эластичный пояс для чулок, бюстгальтер, перекрашивание волос, макияж меняют фигуру и лицо женщины; даже самая скромная женщина, когда она элегантно одета, уже становится другой; она словно картина, статуя, актриса на сцене, это ее аналог, кто–то сходный с ней, некий субъект, созданный ею персонаж, но не она сама. Вот такое соединение с вымышленным объектом, чем–то, с ее точки зрения, очень достойным и совершенным, как герой романа, как живописный портрет или скульптурный бюст, доставляет ей удовольствие, поднимает в собственных глазах; она стремится раствориться в этом воображаемом образе, показаться в этом новом, ошеломляющем облике и почувствовать себя защищенной.
Именно такой предстает перед нами в своем дневнике Мария Башкирцева, которая неустанно множит свои образы от страницы к странице. Она не забывает описать нам ни один из своих нарядов, и в каждом новом туалете чувствует себя по–новому, иной, новой, и очень себе нравится в обновленном, еще незнакомом, новом, другом облике.
Я взяла большую мамину шаль, в центре сделала дырку для головы и сшила ее по бокам. Эта спадающая классическими складками шаль придает моему облику что–то восточное, библейское, необычное.
Я иду к Лаферрьерам, и Каролина затри часа делает мне платье, в котором я словно окутана облаком. Это кусок английского крепа, который она прямо на мне укладывает складками так, что я выгляжу худенькой, элегантной, высокой.
Когда я надеваю шерстяное платье теплого тона с мягкими складками, я становлюсь похожей на одно из творений Лефевра, который так хорошо умел изобразить эти гибкие, молодые станы, сокрытые под целомудренной одеждой.
Как припев повторяется изо дня в день: «Как я была очаровательна в черном… В сером я была очаровательна… Я была в белом, и была очаровательна».
Г–жа де Ноайль, тоже придававшая большое значение нарядам, с грустью вспоминает в своих мемуарах о том, какая это драма плохо сшитое платье.
Я любила яркие цвета, смелые, контрастные сочетания, для меня платье было целой картиной, началом новой жизни, обещанием новых похождений. Когда я надеваю платье, сшитое не рукою уверенного мастера, я непременно страдаю от всех обнаруженных мною недостатков.
