По мере взросления он борется против изначальной оставленности двояким образом. Он пытается отрицать разрыв: прижимается к матери, ищет ее живое тепло, требует ласки. И он пытается оправдаться через одобрение других. Взрослые кажутся ему богами: в их власти даровать ему бытие. Он испытывает магию взгляда, превращающего его то в прелестного ангелочка, то в чудовище. Эти два способа защиты не исключают друг друга, напротив, они взаимодополняющи и взаимопроникающи. Когда ребенку удается понравиться, чувство самооправдания подтверждается телесно: его целуют и ласкают. Как во чреве матери, так и под ее ласковым взглядом ребенок испытывает одно и то же чувство пассивного счастья. В течение первых трех-четырех лет жизни и мальчики и девочки ведут себя одинаково: все они стремятся продлить счастливое состояние, предшествующее отнятию от груди; у тех и у других наблюдается желание нравиться и кривлянье; мальчики, как и их сестренки, хотят быть привлекательными, вызывать улыбки и восхищение.
Приятнее отрицать разрыв, чем его преодолевать; безопаснее затеряться в Целом, чем окаменевать при посредстве чужого сознания: плотское слияние рождает более глубокое отчуждение, чем любой отказ от себя под взглядом другого. Желание нравиться, кривляние представляют собой более сложный, менее легкий этап, чем просто самозабвение в объятиях матери. Магия взгляда взрослого человека прихотлива: ребенок утверждает, что его не видно, родители вступают в игру, ищут его ощупью, смеются, а потом вдруг заявляют: «Ты нам надоел, тебя прекрасно видно». Ребенок сказал что-то, что всех позабавило, он повторяет свои слова, но на сей раз в ответ ему лишь пожимают плечами. В этом мире, неверном и непредсказуемом, как мир Кафки, ребенок спотыкается на каждом шагу[265]. Именно поэтому многие дети боятся становиться большими; они впадают в отчаяние, когда родители перестают сажать их на колени или пускать к себе в постель: через физическую фрустрацию они все более остро переживают оставленность, которая всегда переживается человеком с тревогой.
Вот тут впервые девочки поначалу оказываются в лучшем положении. На протяжении второго отнятия от груди, менее резкого, более долгого, чем первое, тело матери ускользает от детских объятий; но в поцелуях и ласках понемногу отказывают прежде всего мальчикам, девочку же продолжают ласкать, ей позволяют жить под материнским крылышком, отец сажает ее на колени и гладит по головке; ее одевают в нежные воздушные платьица, прощают ей слезы и капризы, ее тщательно причесывают, забавляются ее гримасками и кокетством; телесный контакт и ласковые взгляды оберегают ее от тревоги одиночества. Мальчику, напротив, запрещают даже кокетничать, его попытки понравиться, кривлянье вызывают раздражение. «Мужчины не просят, чтобы их целовали… Мужчины не вертятся перед зеркалом… Мужчины не плачут…» – говорят им. Взрослые хотят, чтобы мальчик был «маленьким мужчиной», он может заслужить их одобрение, только проявляя независимость. Он будет нравиться, только если не будет стремиться понравиться.
