Когда-то в сообществах, живших по законам матриархата, от новобрачной не требовали, чтобы она была девственницей, напротив, по религиозным причинам она обычно лишалась девственности до свадьбы. В некоторых сельских районах Франции еще сохранились остатки этой древней вольности нравов; там от девушек не требуют безупречного поведения до вступления в брак, напротив, «согрешившим» девушкам и даже матерям-одиночкам легче найти мужа, чем девственницам. В кругах, которые принимают идею эмансипации женщин, девушкам, так же как и юношам, предоставляется сексуальная свобода. Однако патерналистская мораль настойчиво требует девственности от невесты; муж хочет быть уверенным в том, что она не носит под сердцем ребенка от другого мужчины; получая в собственность ее плоть[372], он хочет полностью и безраздельно обладать ею; девственность превратилась в моральную, религиозную и мистическую ценность, пользующуюся до сегодняшнего дня повсеместным признанием. Во Франции есть места, где друзья новобрачного с шутками и песнями ждут за дверью спальни молодоженов того момента, когда супруг вынесет им для обозрения простыню, запачканную кровью; иногда утром родители демонстрируют ее соседям[373]. До сих пор распространены также менее грубые обычаи, связанные с «первой брачной ночью». Не случайно существует немало игривых литературных произведений, посвященных этой теме; дело в том, что животная сторона супружеских отношений, взятая отдельно от социально значимой стороны, всегда воспринимается как нечто непристойное. По законам гуманистической морали любой жизненный опыт должен быть человечным и основанным на свободном движении души. Подлинно нравственная эротическая жизнь – это либо свободный всплеск желания и удовольствия, либо трепетная борьба за обретение свободы в области секса. Но все это возможно лишь в случае, когда любовь или желание приводит индивида к мысли о неповторимости партнера. Когда же сексуальные отношения перестают быть делом индивидов и передаются в ведение общества или Господа Бога, половые отношения между людьми превращаются в нечто низменное. Именно поэтому благонравные матроны с отвращением отзываются о плотских удовольствиях: они числят их среди тех функций тела, о которых неприлично говорить вслух. По той же причине свадебные застолья сопровождаются двусмысленными шутками. Есть что-то парадоксально непристойное в том, что выполнение грубой животной функции предваряется пышной церемонией. Универсальное и отвлеченное значение брака состоит в том, что объединение мужчины и женщины, происшедшее на глазах у всех согласно символическим ритуалам, превращается в ночной тиши в ни для кого невидимое столкновение двух конкретных и неповторимых индивидов. Колетт, присутствовавшая в тринадцатилетнем возрасте на крестьянской свадьбе, испытала страшное смятение, зайдя с подружкой в спальню новобрачных:
Спальня новобрачных… Под кумачовыми занавесками стоит узкая, высокая кровать, с периной, распухшая от подушек из гусиного пера, ею, этой кроватью, и заканчивается сегодняшний день, дымящийся от фимиама, человеческих испарений, дыхания скота, кухонных паров… Скоро сюда придут молодые. Об этом я и не подумала. Погрузятся в бездну пера, за ними захлопнут массивные створки окон, двери, все выходы из этой удушливой могилы. Меж ними завяжется та непонятная борьба, о которой я благодаря отчаянному прямодушию мамы и наблюдениям над животными знаю слишком много и слишком мало… А что потом? Я боюсь этой комнаты, этой постели, о которой я и не думала[374].
