Я кормила грудью своего сына, но это мне не давало радости, так как он не рос и мы оба теряли в весе. Для меня в этом было что-то сексуальное, и я ощущала стыд, давая ему грудь. Восхитительно было чувствовать маленькое теплое тельце, прижимающееся к твоему телу; сладостная дрожь пробегала по мне, когда его ручонки касались меня. Вся моя любовь как бы отделялась от меня и направлялась к сыну… Ребенок слишком часто был со мной. Как только он видел меня лежащей в постели, ему было года два, он тотчас полз ко мне, стараясь взобраться на меня. Своими ручонками он ласкал мои груди и пальчиком хотел коснуться низа; мне это доставляло такое удовольствие, что я с усилием отстраняла его. Нередко я боролась с желанием поиграть его пенисом…
Ребенок растет, и отношение матери к нему меняется; в первое время это «обычный младенец», один из множества ему подобных: мало-помалу у него появляются свои, индивидуальные черты. В этот период женщины властные или очень чувственные охладевают к ребенку, напротив, другие – например, Колетт – начинают больше интересоваться им. Чувства матери к ребенку становятся все более неоднородными: он – второе «я», и иногда у нее появляется искушение полностью отрешиться от себя в его пользу, но он автономный субъект, следовательно бунтарь; он такой ощутимо реальный сегодня, но там, в будущем, это неизвестный молодой человек, и только в воображении можно рисовать, каким будет он, став взрослым; он – богатство, сокровище, но вместе с тем и бремя, и тиран. Радость, доставляемая ребенком матери, зависит от душевной щедрости матери; ей должно быть приятно служить кому-то, отдавать себя, творить счастье. О такой матери пишет К. Одри:
У него было счастливое детство, прямо как описывают в книгах, только на книжное оно было похоже как живые розы на розы, изображенные на открытке. И это счастье шло от меня, как то молоко, которым я его вскормила.
