Это было как эхо окружающей действительности, ее собственной жизни… через ребенка она получала влияние на все, и прежде всего на самое себя, —
пишет К. Одри об одной молодой матери.
А в уста другой вкладывает такие слова:
Я чувствовала его тяжесть на своих руках, на своей груди, как будто не было ничего тяжелее в мире, силы мои напряглись до предела. Он прижимал меня к земле, погружал в тишину ночи. Одним махом он возложил на мои плечи всю тяжесть вселенной. Вот почему я так хотела, чтобы он был. Без него я была слишком легковесной.
Если женщины из числа «наседок» теряют интерес к ребенку после его рождения даже в большей степени, чем матери после того, как ребенок отнят от груди, то женщины другого типа, наоборот, ощущают ребенка своим, именно когда он отделен от их плоти; из чего-то туманного, составляющего часть их природы, он становится частицей вселенной; да, он уже не лежит ощутимой тяжестью в теле, но его можно видеть, его можно трогать. Сесиль Соваж в стихах описывает переход от грусти, сопутствовавшей разрешению от бремени, к радости, заложенной в собственническом чувстве матери:
Неоднократно высказывалась мысль, будто ребенок у женщины успешно ассоциируется с пенисом: это совсем не так. В сущности, для взрослого мужчины пенис уже не чудесная игрушка: ценность этого органа в обеспечении овладения желаемым; взрослая женщина как раз завидует добыче, захваченной мужчиной-самцом, а не орудию захвата; ребенок утоляет этот ее агрессивный эротизм, который не находит полного выражения в мужских объятиях: ребенок становится равнозначным той любовнице, которая отдается самцу и которой сам самец для женщины служить не может; конечно же, не всегда все происходит точно так: любые взаимоотношения несут в себе своеобразие; ребенок дает матери пережить – как возлюбленная любовнику – всю полноту плотских чувств, и это происходит не от идеи отдачи, а от идеи захвата, владения; женщина овладевает в ребенке тем, что мужчина ищет в женщине: Другим, наделенным человеческой природой и сознанием, становящимся ее добычей, ее
Под моими пальцами его кожа, сбывшееся обетование всех котят, всех цветов мира…
Нежную кожу ребенка, его теплую мягкую кожу молоденькая женщина, совсем девочка, воспринимает сначала своей материнской плотью, а потом через посредство всей вселенной. Ее ребенок и растение, и животное, в его глазках и дожди, и лазурь неба и моря, его ноготки сделаны из кораллов, а волосы из шелковистой растительности, это живая кукла, птичка, котенок; мой цветочек, моя жемчужина, мой цыпленочек, мой ягненочек. Мать нежно произносит почти все слова из лексикона любовника и так же, как и он, с какой-то жадностью и настойчивостью все время говорит «мой, моя», утверждая принадлежность; у нее те же, что у мужчины, средства, выражающие обладание: ласки, поцелуи; она прижимает ребенка к телу, она окутывает его теплом своих рук, своей постели. Порою эти отношения приобретают явно сексуальный характер. Так, в одном из исповедальных рассказов, собранных Штекелем (я его уже цитировала), читаем:
