Второй после Бога полностью

Я задумался о старой рукописи, откуда я взял цитату, – “Поход данов в Иерусалим”, — рукопись была найдена Иоганном Кирхманном в Любеке почти сто лет назад. Странно было думать, что этот монах сидел в своем монастыре в Тёнсберге так давно, что нам даже трудно это себе представить, и писал о городе, который я так хорошо знал. И его описания были столь верны, что казалось, будто написаны вчера. Вообще, странно было думать, что этот город с его причалами, улицами и нависшими над ним горами существует уже давно. Когда я был там в последний раз, я смотрел на него другими глазами, он был для меня самым обычным городом. А я был темным крестьянским парнем. Но с тех пор я учился в университете и стал пусть не ученым, но человеком весьма начитанным. Теперь я на многое смотрел по-иному.

Не исключено, что когда-нибудь я тоже стану таким, – историком, читающим старинные рукописи и открывающим то, что таят белые пятна, которых так много в истории.

В прошлом есть что-то надежное. Оно уже миновало, уже ограничено временем, невозвратимо, и изменить его невозможно. Поэтому прошлое намного надежнее будущего. Будущее может таить только неизвестность и внушать только неуверенность. Разве я сам совсем недавно не окунулся в собственное прошлое, не раскопал правду о своей матери, не обнаружил, что там нечего скрывать, нечего стыдиться и не о чем умалчивать?

Я должен стать историком! Это решение я принял именно тогда, в карете по дороге в Тёнсберг. Я закрашу белые пятна на карте прошлого. Напишу книги о том, что было раньше. Помогу датчанам и норвежцам познакомиться со своими предками, понять их.

Воодушевившись, я смотрел на стада овец, мимо которых мы проезжали и которые с флегматичным спокойствием, словно их мироздание не изменилось со времен Творения и едва ли изменится в будущем, паслись на лугах поблизости от церкви в Слагене.

Только когда мы проехали Камбелёккен и въехали в город – силуэт холмистой гряды Мёллебаккен был у нас по левую руку, а на севере громоздилась Дворцовая гора с руинами замка, – я подумал, что прошлое может иметь и свои черные пятна, что я помню слова хозяина о моей матери. Не знаю, почему я тогда о них вспомнил, но какое-то время меня удивляло, почему он называл ее “девкой” и “шлюхой”, если никогда ее не видел.

Юнкер Стиг отказался жить в таком месте. Он с брезгливостью поглядел на постоялый двор парусника Лассена, потом перевел взгляд на берег, на причалы, где небольшая пузатая лошадка ржала, словно состязаясь с ревом двух пьяных моряков, которые дрались перед кучкой подзадоривающих их подростков. Здесь было шумно, и я понял юнкера. Но именно здесь хозяин Хорттена заставлял нас с Нильсом ночевать, когда мы бывали в городе, сам же он получал постель у звонаря церкви Святого Лавранса, приходившегося ему не то двоюродным братом, не то каким-то дальним родственником, и другого места для ночлега, кроме постоялого двора парусника, я не знал. В развалюхе Лассена было четыре небольших комнаты, в углу каждой из них валялось по соломенному тюфяку, свет проникал через маленькие оконца, выходившие во двор или на берег. И больше там ничего не было.

Но нунций был доволен. И не просто доволен, а потребовал, чтобы мы поселились именно здесь. Он и слушать не желал о том, что можно остановиться у бургомистра, городского судьи, торговца или в каком-нибудь другом месте, которое, по моему разумению, лучше подходило бы лицу, занимающему столь высокое положение.

У парусника была занята только одна комната, в ней жили два крестьянина из деревни. Нунций попросил меня снять две комнаты – каждому из нас по комнате – и обязательно, чтобы двери их были снабжены замками. Жена парусника показала нам щеколды с внутренней стороны двери и дала по висячему замку, чтобы вешать на наружную. Один шиллинг за хлопоты, сказала она. Один шиллинг следовало заплатить также за стул – нунций сообразил, что стул ему необходим. И шиллинг за рабочий столик. И шиллинг за то, чтобы убрать ненужные тюфяки. Жена парусника сияла, как солнце, и предложила сварить нам на ужин суп. Один шиллинг за хлопоты.

После этого я проводил юнкера Стига в пасторскую усадьбу и устроил его и Герберта у пробста, который только что вернулся после вечерней службы и сказал, что для него большая честь принимать у себя таких важных господ.

Когда я вернулся, нунций сидел, закрывшись в своей комнате, он хотел вечером отдохнуть, если не считать ужина, “compieta”, который, как я понял, должен был быть в шесть-семь вечера. Несмотря на то, что было воскресенье, он не проявил никакого интереса к моему предложению посетить церковную службу, и, уходя, я слышал, как он демонстративно, с шумом задвинул засов на двери.

Пока я ходил по городу, совсем стемнело.