Вероника собрала все документы для удочерения и подготовила детскую. В органе опеки обещали, что всё пройдет без осложнений, но, как оказалось, эти обещания ничего не стоили. Теперь Веронике необходимо притвориться, что ничего и не было: ведь никакой другой ребенок, кроме Мариши, ей не нужен. Получится ли у Вероники жить как раньше? Или с этого момента всё изменится до неузнаваемости?
Вероника выскочила из автобуса, словно тот был заминирован. Хотя будь это действительно так, она бы осталась. Чтобы перестать чувствовать. В ее шею, казалось, вонзили кинжал, а затем резко повели вниз и распороли живот, из которого теперь вываливались внутренности. При каждом шаге. При каждом выдохе.
«Я не хочу ничем помочь. Я хотел сказать не могу. Пардон!», – прогнусавил Дмитрий Анатольевич из органа опеки и попечительства.
Перед глазами Вероники все еще стояло его круглое самодовольное лицо, отражающая свет лампы лоснящаяся залысина, приплюснутый нос и горчичное пятно на синем воротнике пиджака. Своей формой пятно напоминало печень.
Дмитрий Анатольевич не производил впечатление приятного собеседника, но Вероника старалась понравиться ему, в конце концов он тот, чье слово имело огромное значение в деле об удочерении. Когда Дмитрий Анатольевич сказал, что ничего не выйдет, Веронике захотелось плюнуть ему на залысину, скинуть со стола экран монитора или хотя бы закричать. Но ни один звук не вырвался из горла, она опустила руки и быстро вышла из кабинета.
Всю поездку в автобусе Вероника держалась, но теперь ее трясло, на глаза наворачивались слезы. Она смахивала их, не позволяя себе окончательно разрыдаться по дороге до дома. Оставалось еще каких-то десять минут. Вероника сорвала с шеи голубой шелковый платок, прижала к груди и попыталась втянуть в легкие больше воздуха. Пусть и пропитанного бензином, всеобщим безразличием и самую малость весной. Не выходило. Она разучилась дышать. Всё. Всё перестало иметь смысл. Так зачем ей это? Дышать…
– Женщина! Подождите!
Вероника быстро провела тыльной стороной ладони под глазами и обернулась.
К ней приближался высокий худой парень в синей куртке. В вытянутой руке он держал черный прямоугольник небольшого размера. Вероника похлопала себя по карманам плаща – пусто! – она должно быть выронила кошелек, когда платила за проезд.
– Спа…кх, – она прочистила горло, – спасибо вам, – Вероника не помнила, сколько наличных у нее оставалось, но что-то, чтобы отблагодарить парня, точно найдется.
Среди нескольких мелких купюр, она наконец наткнулась на пятисотенную купюру. А когда подняла голову, рядом уже никого не было – синяя куртка стремительно удалялась обратно к остановке. Вероника хотела окрикнуть незнакомца, но не смогла выдавить из себя ни звука.
Сунув кошелек в сумку, она быстро направилась к дому. У лавочек, задрав голову, укутанную в сиреневый платок, стояла пожилая соседка с первого этажа. Она громко обсуждала с бабой Ташей с четвертого цены на хлеб. Баба Таша трясла короткой красно-рыжей шевелюрой, ругая власти и снимая белье с веревок снаружи незастекленного балкона.
Не здороваясь, Вероника влетела в подъезд.
Красная восьмерка над дверями одного лифта сменилась девяткой, грузовой – вообще не двигался. Застрял? Вероника сунула платок в карман плаща и кинулась на лестницу. Почти добравшись до своего – пятого, она осознала, что собиралась войти в квартиру, в которой всё подготовила к встрече с малышкой.
Дрожащей рукой Вероника нащупала ключ, чуть не выронила, но поймала его за миниатюрную Эйфелеву башню и с третьей попытки открыла. Захлопнув двери, она бросила на пол сумку, ключи, скинула плащ, разулась – желтые носки в белую полоску промокли. Она не сняла их, но надела красные тапки с инициалами – подарок коллег по театру – прошла по коридору, замерла перед дверью с цветными буквами. Осторожно, почти нежно провела пальцем: М-А-Р-И-Н-А. Остановилась. Приложила ладонь, прикоснулась лбом.
Сколько она так простояла, прежде чем решилась войти?
С персиковых обоев улыбались ежики и зайцы. Ночник в форме лисенка горел теплым оранжевым светом – забыла выключить утром, когда заходила в комнату. Возле детской кроватки стоял белый комод. Вероника успела наполовину заполнить его полки футболочками, пижамой со слонятами, розовыми и белыми колготками, платьями. Сверху на комоде восседали мягкие игрушки и большая с глазами-изумрудами кукла. Вероника схватила ее. Та пропищала тонким голосом: «Ма-ма!». Вздрогнув, Вероника сжалась и бросила куклу в стену. Раздался хруст. По полу, медленно отдаляясь от тела, покатилась голова.
Кровь с шумом пульсировала в висках, Вероника сделала шаг, ноги подкосились, она упала на колени. Прямо перед кроваткой. Вцепилась в решетку и затрясла ее. «Нельзя! Так нельзя!» – шептала она, не прекращая, а наоборот распыляя в себе по-новой жгучую ярость. Она трясла и трясла, пока не выломала две деревяшки. Уставившись на них, Вероника наконец дала волю слезам – бегучим и горьким – такими слезами плакала Мариша в доме малютки, когда уходила Вероника.
