Когда их дыхание успокоилось, Литвин приподнялся и сел, опершись на стену, не выпуская Йо из обьятий. Жар покидал ее тело, мышцы, еще недавно сведенные судорогой любви, расслабились, затуманенный взгляд сделался острым и ясным. Заглянув в лицо Литвину, она что-то пробормотала на языке фаата. Резкие отрывистые звуки были ему непонятны. Он вздернул бровь, и Йо, окончательно очнувшись, вымолвила на английском:
– Где мы? Как я оказалась здесь?
– Это модуль. Кабина боевого модуля, который висит в огромном ангаре. Я принес тебя сюда.
– Зачем?
Несколькими минутами до этого Литвин затруднился бы с ответом. Прежде ответ был разрешением дилеммы, кем он ее считает, пленницей или союзницей, причем других вариантов не существовало. Прежде… Теперь все изменилось. Может быть, не все, но многое.
– Зачем? – повторила она.
– Мне было так одиноко… Я…
Взгляд женщины обежал кабину, задержался на контактной пленке, прозрачным веретеном свисавшей с потолка, на скафандре, брошенном на пол. Внезапно, повернувшись к Литвину, Йо прикоснулась к его щеке. Что это было? Ласка? Желание убедиться в его реальности?
– Ты?..
– Я сбежал. Добрался до «Жаворонка», и там случилась неприятность с олками. Была еще какая-то зверюга… пхот… С ней мы тоже выяснили отношения. Потом отправился к залам т’хами, чтобы поискать Макнил… ту девушку… В коридоре снова встретил олков, рядом с твоей спальней. Ну, и…
Йо по-прежнему глядела на него, не спрашивая, как он выбрался из камеры, как странствовал по Кораблю и что за неприятности постигли олков. Похоже, все это ее не слишком занимало – во всяком случае, сейчас. Выждав минуту, Литвин спросил:
– Что происходит с нами, ласточка? С тобой и со мной?
– Туахха, – прошептала она, – туахха, древний вихрь жизни… вихрь, что подхватил нас и унес… – И, помолчав, добавила: – Я не знала, что это так прекрасно…
Он погладил ее нагие плечи, заглянул в глаза. В серебряных озерах сияли бирюзовые зрачки.
– Вы так на нас похожи… во всем похожи, кроме того, чем отличаетесь. – Не стопроцентная правда, но сейчас он искренне верил своим словам. Мечтательная улыбка блуждала на его лице, и чудилось, будто он, покинув тесный отсек чужого корабля, вернулся на Землю, в мир пусть не безопасный, но привычный и родной. Сидит себе на берегу Днепра, и рядом девушка, которой краше нет…
Губы Йо тоже растянулись в неумелой улыбке. Ее ладонь скользнула от груди к животу, потом – по гладкой мраморной коже бедра и замерла на колене. Кажется, ее не смущала нагота.
– Искусство, – вдруг сказала она, – ваше странное искусство, стриптиз-шоу… У нас такого нет. Я сейчас как та земная женщина, которая раздевалась… Мой вид тебе приятен?
– Приятен, – подтвердил Литвин. – Но стриптиз тут ни при чем. Ни стриптиз, ни искусство, ни ваши и наши, ни долбаная Галактика. Это совсем другое, Йо, это касается только тебя и меня. Тот вихрь жизни, о котором ты сказала… Он для нас двоих, понимаешь?
Ты еще поймешь, добавил он про себя. Поймешь, узнаешь смысл поцелуя, научишься улыбаться и шептать слова любви. Если только…
Если мы останемся в живых, закончил он мысль. Если не сгорим в ядерном взрыве, когда крейсера атакуют Корабль, не изжаримся в потоках плазмы, не умрем под залпом свомов. Если нас не разыщут твои соплеменники, не прикончат тролли, не растерзает пхот… Жизнь такая тонкая ниточка во тьме и хаосе Вселенной! И так легко ее прервать!
Йо пошевелилась.
– Я хочу одеться. И еще мне нужен кафф… Без него неудобно ходить по Кораблю. Приходится дезактивировать каждую мембрану.
– Где ты возьмешь все это?
– Где угодно. Везде есть такие… такие… у вас их называют распределительными автоматами. Устройства, где можно получить одежду и кое-что еще.
– Оружие?
– Нет.
Литвин разомкнул объятия, и она поднялась. Нагая и прекрасная, она стояла и глядела на него – не пленница и не союзник, а возлюбленная. Потом губы ее дрогнули, и плавные звуки, так не похожие на отрывистую речь фаата, наполнили кабину.
– Что ты говоришь, милая?
– Древний язык, древние слова… В эру Первой Фазы ими встречали приход туахха. Прежде мне казалось непонятным, что они значат. – Вскинув руки, Йо запела, защебетала: – Две луны в твоем взоре, на твоем лице их свет, жжет огонь твоих рук – то пламя туахха, пламя в тебе и во мне. Я пыль, я прах, и вихрь несет меня в небо, вихрь жизни в твоих ладонях, долгий, как вечность. Нет между нами преграды, нет разделяющих стен, я – это ты, ты – это я, два перевитых стебля в огне туахха…
Она сделала странный жест, будто перекрестив наискосок мембрану, и исчезла.
