Вторжение полностью

Я танцую для тебя, папа… и для Nonno… Я не пойду завтра на его похороны, я буду оплакивать его в танце… И тебя… И себя…

Киран. Шэннон.

Арнольд Паккала. Ваша дочь, сэр?

Киран. Чертов голос!.. Она… она здесь, поставила экран и угрожает. Наверняка ей все известно…

Паккала. Где она? Я позабочусь об этом.

Киран. НЕТ. Я сам. Кончай бодягу, Джейс. Надо поскорей убрать его отсюда. Невиль, езжайте к тебе. Вместе с Джейсом и Арни обработаете его…

– Наши эксперты на восемьдесят шесть процентов уверены, что к двухтысячному году в Белом доме будет президент от Республиканской партии, – промолвил Кессиди. – В девяносто шестом вероятность несколько меньше, и все же стоит попытаться. Национальный комитет единогласно избрал нового кандидата. Это вы, генерал.

– Джентльмены!.. – встрепенулся Баумгартнер. – Я… Я несказанно польщен.

Оставив гостей в библиотеке, Киран поспешил в соседнюю комнату, где был установлен монитор внутренней связи. Нажал кнопку под номером 16, и на экране предстал закрытый бассейн в подвальном помещении особняка. Там царила полная темень, лишь глубоко под водой, ритмично покачиваясь, светился кобальтовый сгусток. Из усилителя доносились отрывистые звуки симфонии Эрика Саги «Засушенные эмбрионы», исполняемой на синтезаторе. Киран надавил кнопку верхнего освещения и подсветки бассейна. Но свет не зажегся.

– Шэннон! – спокойно позвал он в микрофон.

Он увеличил изображение пловчихи на экране. Ей уже исполнилось восемнадцать, хотя выглядит она двенадцатилетней. Только ноги длинные, великолепной формы, а тело совсем детское, угловатое, плоская грудь, по-мальчишески узкие бедра. На ней белый закрытый купальник Длинные волосы расплылись по воде чернильным пятном; их естественный тициановский цвет затемнила иссиня-черная аура. От раскинутых в стороны рук отходят длинные нити, и кажется, она плетет из них что-то в своем поминальном подводном танце.

Наконец он разглядел: вены на кистях взрезаны и выпускают в воду нитевидные потоки крови.

– Шэннон, это я. Ты меня слышишь?

Слышу, папа! Личинки голотурий льнут к матери… а она мурлычет: отстаньте, детки… освободитесь, если можете, и празднуйте свою беспозвоночную победу… только берегитесь света!

– Шэннон, выходи из воды. Выходи. ВЫХОДИ.

Под перезвон электронной музыки Киран включил принуждение на полную мощность. По лбу струился пот, он невольно задерживал дыхание, приказывая дочери последовать его примеру. Но расстояние слишком велико – не дотянуться. К своему ужасу, он почувствовал умственную хватку.

Нет… Я должна закончить танец… Спускайся, папа, посмотри на меня вблизи… твои беспозвоночные уже уехали… не хочешь ли теперь взглянуть на моих?.. Я тебе помогу… ГОЛОТУРИИ ПЛЕТУТ ПАУТИНУ, МОКРЫЙ ФИОЛЕТОВЫЙ ШЕЛК…

– Черт бы тебя подрал! – резко отпрянув, он поставил барьер ее мозговому зонду.

Она лишь рассмеялась. Синий свет померк с окончанием первой части эмбриональной симфонии. Началась вторая, огненно-рыжая.

Это танец Edriophthalma, ракообразного существа с бесчерешковыми глазами… и меланхолическим нравом… Оно живет уединенно, в глубокой норе, просверленной в толще скалы… Nonno! Дорогой дедушка Эл, хочешь, л уйду с тобой, хочешь, завернусь в красный водяной саван и направлю глаза внутрь?

– Шэннон – ради всего святого!

Музыка звучала мрачной пародией похоронного марша. Пловчиха подтянула ноги к груди, скрючилась, как зародыш в околоплодном пузыре, выпустила из легких серебристый поток воздуха, словно состоящий из сплющенных монеток.

Киран вылетел в холл и бросился к лифту. Едва нажал кнопку подвального этажа и двери закрылись, ощутил жжение в груди. Не хватало воздуха, что-то давило на барабанные перепонки, алый туман застилал глаза, смертельная тяжесть ощущалась в паху. Маленькая дрянь! Он слишком ее распустил…

Выйдя из лифта, он, шатаясь, двинулся по длинному коридору с искусственным подогревом.