Оксам незаметно извлекла из потайного кармана в рукаве маленький пульт. Ладонь словно закололо мельчайшими иголочками – устройство впитывало испарину, знакомилось с кожей. Закончив идентификацию, пультик одобрительно завибрировал. Нара, пользуясь тем, что остальные члены совета внимательно слушают монотонную речь адмирала, прижала пультик к шее и полушепотом произнесла:
– Отправляй.
Пультик еще немного подрожал и замер. Он исполнил свою роль.
Оксам представила себе, как крошечный «пакетик» информации ускользает от «мусорщиков», жадно ожидающих горячих новостей у границы Рубикона. Никто не смог бы перехватить это послание, отправленное из дворца. Преодолев алмазные грани, оно стало неприкосновенным. Потом оно должно было угодить в бурный поток столичной инфоструктуры и уподобиться насекомому водомерке, отважно шагнувшему на поверхность мятущейся реки. Однако послание несло на себе печать сенаторских привилегий – оно обладало абсолютным приоритетом и должно было обогнать ожидающие своей очереди межпланетные сообщения, прорвавшись через сеть передатчиков, – срочнейшее, как указ Императора.
Послание должно было добраться до устройства связи, упрятанного под километрами свинца, до хранилища получастиц, чьи двойники замерли в ожидании на имперских боевых кораблях или были доставлены субсветовыми звездолетами на другие планеты Империи. Определенные с невероятной точностью конкретные фотоны, находящиеся в слабо взаимодействующей среде, должны были перейти из когерентного состояния. В десяти световых годах от Родины их двойники на «Рыси» должны были ответить и как бы упасть с лезвия клинка. Картина этих изменений – набор позиций, подвергнутых дискогеренции, – и составляла содержание послания, отправленного на «Рысь». «Только доберись до него вовремя», – пожелала Оксам вслед своему письму.
А потом сенатор Нара Оксам мысленно вернулась в холодные стены палаты заседаний военного совета и старательно прогнала из разума все мысли о Лауренте Зае.
Ей надо было думать о войне.
Клинок» лежал на ладони у Зая – черный прямоугольник на фоне черной бесконечности. Он ждал, когда на него нажмут.
Трудно было поверить, сколько всего произойдет от одного-единственного движения. Конвульсии по всему кораблю, принимающему боевую конфигурацию, три сотни человек, спешащие на свои посты, зарядка и разворот орудий, в то время как бортовой компьютер тщетно ищет приближающийся флот противника. «Это ведь будет не просто пустая трата энергии», – думал Зай. Сюда, к границе с риксами, приближалась война, так что экипажу «Рыси» совсем не мешало провести учебную боевую тревогу. Быть может, осуществленная в порядке отработки процедуры эвакуации работа по переноске трупа – трупа капитана – заставит его подчиненных понять, что дело серьезное, что они находятся на линии фронта в преддверии предстоящего вторжения риксов.
Нет-нет, Зай вовсе не планировал превратить эту разновидность самоубийства в учения. Просто-напросто перевод корабля в состояние боевой готовности был единственным способом блокирования системы безопасности наблюдательного блистера.
«Какой странный способ самоубийства», – думал он и пытался понять, как же ему пришло в голову выбрать именно такой «клинок ошибки». Декомпрессия не сулила быстрой смерти. Сколько времени человек умирает в полном вакууме? Десять секунд? Тридцать? И ведь эти мгновения будут мучительными. Разлетятся в клочья сердце и легкие, лопнут кровеносные сосуды в головном мозге, взорвутся пузырьки азота в коленных суставах.
Пожалуй, боли будет слишком много, чтобы ее мог оценить человеческий разум, слишком много одновременных страшных изменений в организме. «В какое мгновение хор агоний зазвучит тише вопля изумления?» – гадал Зай. Сколько бы ни стоял он здесь, глядя на непроницаемую тьму и рассуждая о том, что с ним произойдет, он все равно не смог бы подготовить свою нервную систему к страшному концу.
Конечно, традиционный ритуал, при котором следовало вогнать в живот тупой клинок, а потом глядеть на то, как твои кишки вываливаются на церемониальный коврик, вряд ли можно было назвать симпатичным. Но, будучи возвышенным, Лаурент Зай имел право выбрать любой способ самоубийства. Он не обязан был страдать. Существовали безболезненные методы ухода из жизни, и даже довольно приятные. Столетие назад возвышенная транс-епископ мать Сильвер убила себя гальционидом и, умирая, задыхалась от оргазма.
Но Зай хотел ощутить космос. Как бы ни было больно, он желал видеть, что все эти годы таилось за прочной обшивкой звездолета. Он был влюблен в пространство, в пустоту – он любил их всегда. И вот теперь ему предстояло встретиться с ними лицом к лицу.
В любом случае, решение он уже принял. Зай сделал свой выбор и, как все офицеры, занимавшие командные посты, знал, сколь опасно раздумывать над принятым решением. Кроме того, ему нужно было подумать и о другом.
