— Та деревенька — Тушино! — осмелился прервать его царские думы Федька Гриндин и показал ему на рядок изб, стоявших косо. Там будто пьяные мужики вышли к большаку и встали вдоль дороги на Москву в раздумье, гадают, куда идти им дальше.
— А то монастырь Преображения! — кивнул он головой в сторону построек за деревянным острогом, из-за которого виднелась трапезная, какие-то клетушки, две каменные церковки. Одна была шатровая, другая гляделась луковицей недозрелой.
«Уже разграбили!» — почему-то недовольно мелькнуло у Димитрия, когда он заметил, как донские казаки тащат что-то из монастыря, а из-за его стен доносятся крики, брань и плач.
А вот тут, совсем рядом, стал он вновь осматривать окрестности: другая речка, грязная и неглубокая, впадает в Москву-реку.
— То Всходня, — снова услужливо подсказал Федька и замолчал, заметив его затуманенный взор, брошенный совсем в иную сторону от берега реки: туда, за дорогу, на покатистую возвышенность, где уже устраивал свой лагерь князь Роман.
Там уже стояли ряды серых палаток, расцвеченные яркими знамёнами. Неподалёку от них виднелись шатры и балаганы казаков, татарские кибитки.
В центре же польского стана уже возвышался его царский шатёр. Он, весь белый, блистал в толпе серых палаток, как фрак среди скромных сюртуков.
Димитрий, постояв ещё немного здесь, на берегу, тронул коня и поехал шагом от монастыря, от криков за его стенами, от брани, от самосуда казаков, которым помогали грабить пьяные пахолики.
На следующий день он отправился с князем Романом к стенам Москвы, чтобы посмотреть на неё вблизи. А с ними была свита и охрана. Они пошли в обход, за рекой, чтобы миновать Ходынку, шли долго и выехали на Воробьёвы горы.
— Ну, вот она — столица! — патетически воскликнул князь Роман, что было необычно для него, и показал на стены города, маячившие вдали.
Да, там виднелись башни и купола церквей. Их маковки блестели золотом. А стены шли от башни к башне, торчали те над лесом, как шлемы островерхие у витязей былинных. Редкой цепочкой загораживали они огромный посад от непрошеных гостей. Громадный город издали гляделся мило. Там, где-то в сизой дымке, терялись его постройки деревянные, растравливая воображение несметными богатствами, таившимися, казалось, в его недрах.
— М-да-а! — промолвил Димитрий, пытаясь мысленным взором проникнуть за те стены и угадать, ждут ли его там, как ждали в иных городах.
Но там никто не ждал его, как он надеялся на то.
И здесь, на кручах Воробьёвых гор, они заспорили о том, как им брать Москву. Князь Роман стал горячиться и говорил, говорил быстро, по-польски. А он его, хотя и понимал, не слышал и смотрел, всё смотрел на город: тот не желал признавать его. Затем он спохватился, стал копаться в памяти, чтобы вновь оживить свою заброшенную каббалу, найти ответ на то, что неясно роилось в его голове. Но так туманно в ней, похмельной, было.
«Прошёл год, точнее 12 месяцев и 12 дней! — мелькнула у него мысль, не так остро, как раньше. — Да, да, 378 дней!» — уже непроизвольно сложил он числа и вспомнил, как вошёл в Стародуб, миновал ворота… «Ты глянь, какие цифры-то! Тройка — знак мудрости, семёрку любит Бог, восьмёрка — пустая цифра, как ноль, без смысла мается!.. А может, все мои старания, идущие от мудрости веков, в чём каббала не врёт, проходят через любовь Бога и выливаются в пустую затею, без конца?..» Нет! Не устраивал его такой исход! И он не стал копаться в этом дальше, почувствовав, что здесь, в этой последней цифре, кроется какой-то подвох, какая-то неожиданность ждала его.
«Вот…!» — выругался он уже по привычке и выкинул все эти чудачества из головы. Да и вообще-то он стал забывать своё старое увлечение.
— Ты, государь, чего бормочешь? — бесцеремонно спросил Заруцкий его, заметив, как шевелятся у него губы и крутятся глаза, а он бормочет, бормочет что-то, сквозь зубы цедит, похоже, спорит с кем-то.
Другие же его ближние, не смея раскрыть рот, со страхом взирали на него, на царя, сообразив, что заговаривается он. Уж не передалась ли болезнь лютая от Петьки? Испортил шут царя… И не приведи господи, коли станет биться также он в припадке. Ведь порешит тогда в минуту тёмную… А как схватить за ручки царские?..
Матюшка же как будто проснулся, выпалил: «Уф-ф!» — стал отдуваться, весь потный, чувствуя омерзительно себя… «Хорош, допился! Чёрт-те что мерещится!»
И он начал сам ругаться с Рожинским… Затем они прекратили пустой разговор, послали сотню казаков с Заруцким под стены города. Сами же спешились, перекусили и выпили, пока их посланники ходили до Москвы.
И вот вернулся атаман, принёс всё то же: Калужские ворота закрыты, на стенах пусто, там дружелюбия не видно даже.
Больше здесь им делать было нечего, и они двинулись в обратный путь.
Отдохнув денёк от пьянок, Матюшка взял с собой сотню донских казаков с Заруцким и выехал опять из лагеря. На этот раз они пересекли вброд Всходню и выехали к той деревеньке, к Тушино. А там сады и огороды зеленели, ухоженные трудолюбивыми руками. Но пусто было во дворах, ни дыма, ни людей…
