– Лично мне обстановка нравится, – сказал прогрессивный мыслитель Беленький. – Тут здорово. И от добра добра не ищут.
– Обстановка – внушает, – сказал трейдер Герасименко. – Я прямо родной завод вспомнил, чтоб ему ни дна ни покрышки.
– Вам разве не говорили?.. Это и есть завод. Кондитерская фабрика.
– Да знаем, знаем, девчонки твои все уши прожужжали, – усмехнулся Шугаев. – Они так гордятся… По-моему, даже обиделись, когда я не проявил особого восторга.
– Просто они, в отличие от нас, никогда не работали на заводе, – предположил Беленький. – Не знают, с чем это едят.
– Я не работал на заводе, – сообщил Страхов и со звонким чпоканьем выдернул пробку.
Подумал и добавил:
– Я работал с заводами. Это считается? И где стаканы, черт возьми?..
– Просто это кондитерская фабрика, – повторил Ключевский. – Девочки как представят, сколько тут делали вкусного… А вы скучные дядьки, начисто лишенные воображения. Да тут запах только в прошлом году окончательно выветрился! Вон те горшки – знаете что такое? Это чаны. Мы сейчас в шоколадном цеху. В чанах шоколад варили! Вы представьте!
– Производство-то вредное, – скучным голосом сказал Шугаев.
– Не вредное.
– А я тебе говорю – вредное.
– Это смотря в каком цеху.
– Производство вообще – дело вредное, – сказал Страхов, отодвигаясь от стола, на котором продюсер Аня и помреж Леночка расправляли скатерть. – Что гражданское, что уголовное…
– Чарли и шоколадная фабрика, – произнес Беленький нараспев и толкнул Ключевского в плечо. – Детские мечты, а?
– Да ну тебя, – сказал Ключевский.
– А вы обратили внимание, какой тут роскошный Лукич? – спросил Герасименко. – Черный! Мечта всей жизни. Интересно, кто его так…
– Покрасил?
– Долбанул по черепу.
– Уронили, наверное.
– Нет и еще раз нет, – заявил Беленький уверенно. – Я прямо вижу, как это было. Конец восьмидесятых. Перестройка и ускорение, журнал «Огонек», академик Сахаров выступает на съезде КПСС… И потомок врагов народа, пьяный вдупель пролетарий, врывается с кувалдой в партком шоколадной фабрики! И на глазах перепуганного секретаря, решившего, что вот и смерть его пришла, – хрясь!..
– Всегда говорил, что у тебя больное воображение, – сказал Шугаев и поежился.
– А вот и стаканы, наконец-то! – обрадовался Страхов.
– И колбаска! – обрадовался Герасименко.
– К столу, друзья, – сказал Ключевский.
Через час все были в дугу. Они пытались обсуждать какие-то серьезные вопросы, но это оказалось скучно. Гораздо важнее было вместе вспоминать. Наверное, повлияла обстановка. Стены шоколадного цеха будто подсказали: ловите момент, ребята. С кем еще поговорить про свою отчаянную молодость, сумасшедшие девяностые годы, как не с такими же! «А ты помнишь? Нет, а ты помнишь?»
Вскоре к столу подтянулись режиссер Митя и ведущий Дима.
– А девочки?.. – забеспокоился Шугаев.
Позвали и девочек.
К исходу второго часа разговоры приобрели смысл глубоко философский, а если хорошо прислушаться, отчасти даже метафизический.
– Впаривать бабушкам пылесосы по сто тыщ рублей – за это морду надо бить! – кричал Герасименко. – Я вообще не терплю в делах никакого обмана. Поэтому работаю с нефтью. Чистый бизнес: кроме документов – ничего. Ни у меня, ни у кого. Никто этой нефти в глаза не видывал. Только бумажки. Такая ролевая игра.
– Одинаковые. Пусть не внешне, но внутренне – как шнурки, – говорил Страхов Ключевскому. – Все одинаковые. И я одинаковый. Почему и склоки постоянно. Глядишь в человека как в зеркало – сразу плюнуть хочется в эту мерзкую рожу.
– Прекрасно сказано. – Ключевский кивал, приобняв Страхова за плечо и глядя, как тот разливает коньяк. – Полностью согласен. В нашем деле та же фигня. Я давно заметил, кого ни возьми – пыжатся все, пыжатся… Бесплодные попытки возгонки нарратива до состояния дискурса.
– Надо это записать, – восхищался Страхов и шарил под столом в поисках портфеля. – Ты мне это продиктуй. А то у меня на днях процесс…
Шугаев тем временем затесался между Леночкой и Аней и давил на жалость, описывая, как трудно быть народным депутатом.
– Решил – из принципа не пойду на заседания. И не хожу. Просто не хожу туда. День не хожу, два, неделю, другую – никакой реакции. Месяц не хожу: по фигу! Сижу теперь и думаю, в чем дело – это я такой неприметный или они такие раздолбаи…
– Вы очень даже приметный! – уверяли его женщины хором.
– Бабушка говорила, что вроде бы прадедушка… или черт его знает кто, – рассказывал Беленький ведущему Диме. – Ну, при царе когда. Короче, ремесленник был. Держал мастерскую по заточке напильников.
Дима незаметно отодвинулся от прогрессивного мыслителя подальше и бросил затравленный взгляд на шефа. Но Ключевскому было не до него. Он жаловался Страхову на личную жизнь.
– Вот ты говоришь, я гуманитарный технолог, обязан в женщинах понимать. А я не понимаю! Не въезжаю, чего им надо. Чего им надо вообще. Редкая ясность в частных вопросах: дай денег, хочу ребенка, купи шмотку, пора на курорт. А вот глобально – тьма и ад кромешный. Может, они не люди?! Ты, адвокатище, объясни мне!
