– Одинаковые. Пусть не внешне, но внутренне – как шнурки, – объяснял ему Страхов. – Все одинаковые.
Режиссер Митя встал из-за стола и преувеличенно четким шагом удалился в туалет.
– И этот одинаковый, – сказал Страхов, провожая его сочувствующим взглядом.
– Друзья мои! – воскликнул Шугаев. – Я должен сказать. Это важно. Потому что я люблю вас. Вы должны знать правду!
Он поднялся на ноги и ленинским жестом выбросил над столом руку со стаканом. Из стакана плеснуло коньяком, правильно Ключевский сообразил насчет скатерти, этому столу завтра снова работать на телевидении.
– Друзья! – провозгласил Шугаев. – Каждый из нас задавался вопросом: почему, собственно, они – ну, вы поняли – они… Почему они воруют? Рассказываю. Они воруют чисто от неуверенности. Они просто не отдают себе отчета, до какой степени нам все по фигу. Я бы на их месте не воровал, а расстреливал! Каждого десятого. Просто так, для развлечения. Потому что можно. Потому что тут, в России, можно всё. Вам же по фигу. Будьте здоровы!
Шугаев выпил и рухнул на стул между Аней и Леночкой. Все за столом тоже выпили, не чокаясь, словно по покойнику. В бывшем шоколадном цехе воцарилась хмурая тишина.
– Как правильно вы сказали! – подала голос Аня. – Как верно. В России всем по фигу. Что отдельный человек, что целая область, в которой работали люди… Это можно разворовать, уничтожить… И людей погубить. И всем по фигу. Я просто сама видела.
– Что видела, дорогая моя? – подбодрил ее Шугаев.
– Когда эти негодяи развалили Советский Союз, – начала Анечка, – это был такой ужас…
Друзья скривились, один Шугаев – мастерство не пропьешь – сохранил на лице маску понимания и сочувствия. Они все родились во второй половине шестидесятых и застали СССР в таком непотребном состоянии, что сами бы его развалили, только он и без их помощи рухнул… Продюсер Аня была из следующего поколения и, по их понятиям, лучше бы на эту тему молчала. Чего она видела в том Союзе – детский сад да начальную школу?
– Да что ты помнишь про тот ужас! – отмахнулся Герасименко. – Сколько тебе было лет! Ничего, что я на «ты»?.. Настоящий ужас – это когда ты кладовщик, пахал весь день, к ночи проголодался как собака… А съедобного на складе только ящик амаретто и пять бочек маринованного папоротника! Ребята утром реально пересрали, когда меня там нашли…
И потянулся к бутылке.
– Не перебивай даму! – сказал Шугаев строго.
– Извини, я как-то не подумал, что это твой избиратель.
– Да имей же совесть!.. И что тогда случилось, Анечка? Я так понимаю, это личная история? Развал страны больно ударил по вашей семье?
– Да, по семье, – согласилась Аня, неприязненно косясь на Герасименко. – Мой папа работал в «почтовом ящике». Талантливый ученый, работал на оборонку всю жизнь. В девяносто первом им практически перестали давать зарплату…
– Тяжелый год, непростой, – ввернул Шугаев.
– Было очень трудно, – согласилась Аня.
– Ах, какой вкусный был в том году вермут за двадцать четыре рубля пять копеек… – Герасименко мечтательно закатил глаза. – Брали обычно сразу по четыре, на сто рублей… Ой, извините!
– …А в девяносто третьем мама познакомилась с одной теткой, у которой был жених Салим. Потом выяснилось, что вовсе не мама, а они с ней специально познакомились. И этот Салим предложил папе ехать работать в Ливию. Но папа отказался. Мама рыдала и заламывала руки, вопила, что он не имеет права лишать семью обеспеченного будущего. Деньги ему обещали и вправду сумасшедшие, даже по нынешним временам. Но папа стоял на своем, он не хотел предавать Родину.
– Токо-в-псутствии-адвоката! – нечленораздельно выпалил Страхов.
Все за столом вздрогнули. Адвокат снова уронил голову на грудь. Он, оказывается, успел задремать.
– Мне один раз предложили Родину продать, – громким шепотом сообщил Беленький ведущему Диме. – Я думал, они с ума сошли, а это оказалась лабораторная работа школы внешней разведки…
Дима отодвинулся от прогрессивного мыслителя еще дальше.
– Чего надо было ливийцам в девяносто третьем? – пробормотал Ключевский. – Что хорошего им мог сделать русский ученый? Тем более у них руки из задницы растут… Центрифуги им были нужны, так это не к нам, это к доктору Хану…
Все посмотрели на него, кто с недоумением, кто с легким испугом.
– Откуда же я знаю… – сказала Аня обиженно.
– Нет-нет. Это я так, думаю вслух. Рассказывай.
– Институт загибался, безденежье доканывало отца, и он уходил в себя. В Ливию ему не позволило уехать чувство долга, но и Родине он уже не был нужен. Еще через пару лет папа ушел в себя окончательно и уже не вернулся, он просто сидел целый день и стеклянным взглядом смотрел в одну точку. Некоторые его коллеги к тому времени прекрасно работали в Ливии…
– Бедный ваш папа… – сказал Шугаев прочувствованно. – Несчастная наша страна.
– А почему он отказался-то? – тупо спросил Дима. – Если другие поехали, значит, можно было?
Шугаев строго поглядел на него и украдкой покрутил пальцем у виска.
