Простые солдаты принимали Шсвченка за родственника коменданта, отъедающегося на казенных харчах, а земляк поэта, рядовой Обеременко, даже признался: "Я сам бачу, що мы свои, та не знаю, як до вас прыступыты. Бо вы все то з офицерамы, то з ляхамы тощо. Як тут, думаю, до его пидийты. Може воно и сам якый-небудь лях, та так тилько ману пуска".
Тарасу Григорьевичу стоило большого труда убедить земляка, что он "ниякый не лях", после чего они сдружились и завели полезнейшую для здоровья привычку перекусывать отдельно от остальных в яру бараниной с водкой.
Как же так получилось, что мы упорно не обращаем внимания на все эти забавные подробности, помня только несчастного интеллигента, десять лет вышагивающего с ружьем на плацу? Отгадка проста. Шевченко обладал феноменальной способностью выдавливать слезу как из современников, так и из их потомков. И в этом он действительно проявил недюжинный, титанический талант.
Но только собственная нерасторопность, лень и полная неспособность вырваться из тисков судьбы не дали ему расквитаться с военной службой за три-четыре года. Вместо этого Тарас предпочел прибегнуть к испытанному способу - покровительству высоких особ.
"Караюсь, мучуся... але не каюсь!" - эти строки стали хрестоматийными. А по сути они просто ложь. Каялся! И еще как! От души! По всем правилам! "Ваше сиятельство! - взывает он в письме от 12 апреля 1855 года к графу Федору Толстому. - К Вам как к представителю изящных искусств и вице-президенту Императорской Академии художеств, покровительства которой я так безрассудно лишился, к Вам прибегаю я с моею всепокорнейшею просьбою".
Чувствуете, как прихватило? До печенок! А ведь совсем недавно ему хотелось, чтоб "не осталось слiду панського в Украйнi". Теперь он почти целует эти "панские следы": "Обо мне забыли! напомнить некому. <...> После долгих и тяжких испытаний обращаюся к Вашему сиятельству с моими горькими слезами и молю Вас, Вы, как великий художник и как представитель Академии художеств, ходатайствуйте обо мне у нашей высокой покровительницы. Умоляю Вас, Ваше сиятельство!
Еще прошу Вас: напишите несколько слов о моем существовании его высокопревосходительству Василию Алексеевичу Перовскому, судьба моя в его руках, и только его представление может быть действительно".
Жене графа Толстого Шевченко кается еще унизительнее: "... уже девять лет. как казнюся я за грешное увлечение моей бестолковой молодости. Преступление мое велико, я это сознаю в душе".
А молодому царю, Александру II, узнав, что хлопоты семьи Толстых увенчались успехами, готов не отказывать даже в самых человечнейших качествах! "Добрий цар наш уже дав приказ розбивать моч кайдани", - рапортует растроганный поэт своему другу атаману Черноморского казачьего войска Кухаренко.
Впрочем, Тарас всегда быстро менял свое мнение. Некогда он так высказался о человечестве:
Кругом мене, де не гляну
Не люди, а змiї...
А скоро уже самому себе казался ползучим гадом:
Я - неначе лютая змия
Розтоптана в степу здихає
Пройдет совсем немного времени, и на радостях от пьянящей свободы, Шевченко опять, как в молодые годы, будет поносить царицу, называя ее "сукой" и требовать срочно оросить "кайданы" кровью. Хочу напомнить: живи он в современной Англии, его обязательно привлекли бы к суду за оскорбление королевы - ибо на цивилизованного человека он не тянет даже по современным меркам.
Но тогда он кается. Более того - идет на Компромисс с так ненавидимой им российской действительностью. И даже не на компромисс, а на сдачу. Попросту поднимает руки.
В 1858 году Шевченко пишет повесть "Прогулка с Удовольствием и не без морали". Советские и постсоветские украинские литературоведы шарахаются от нее, как черти от ладана.
Хотя это действительно превосходная повесть. Лучшая в творчестве Шевченко. Вот только написана она по-русски и так, славно ее не бесноватый Тарас писал, а кто-нибудь другой - нормальный и самоироничный: "Я порядочный человек и с препорядочной лысиной, а не гусар и не донжуан какой-нибудь".
В очередной раз в "Прогулке с удовольствием" перебирает создатель "Катерины" свой подзасалившийся пасьянс. Да только карты ложатся по-иному. Оптимистически. Ротмистр Курнатовский не соблазняет свою крепостную, а... женится на ней. И вообще он, по словам Шевченко, "прелесть мужик".
Крепостник, барин, но "прелесть"! А перекрашенная Катерина, которую теперь зовут Еленой, не топится и не сходит с ума, а счастливо выходит за Курнатовского замуж. Хеппи-энд. Америка. Голливуд, а не киностудия им. Довженко.
Но и все остальное одним махом вывернуто наизнанку, как косматая вурдалачья шкура, превращенная в мирный кожух.
"Село неначе почорнiло"... Нет в "Прогулке" такого села!
