Дискурс Беньямина — теологический и в то же время топологический. Другими словами, этот дискурс не формулирует новую истину целого, а определяет места, topoi, в которых размещаются те или иные уже существующие дискурсы и практики. Философия топологически неопределенна: она ожидает истину и не знает точно, когда, где и с какой стороны эта истина явится. Теология, напротив, топологически определенна: она всегда знает, в каком месте и в какое время явилась истина. Поэтому теология связывает воспоминание об истине с обращением к конкретным местам и указанием конкретных дат. И любая теология, которая стремится выразить, сформулировать и кодифицировать истину той или иной религии, прежде всего, стремится обособиться как от сферы профанного, так и от тех территорий, где провозглашаются и поддерживаются лжеистины. Теологизация истины означает также ее топологизацию, определение ее местонахождения — в храме ли, в церкви, в университете или в политической партии. Нельзя допустить, чтобы в результате воспроизведения истина покинула свое место и границы мировой топологии стерлись; истина без места и без дома, распространенная повсеместно, больше не является истиной. Топологически неопределенная репродукция истины, согласно Беньямину, окончательно теряет свою ауру, то есть непосредственное отношение к истине. Если, несмотря на все предосторожности и предписания, произошел распад теологически установленной топологии, воспоминание об истине представляется окончательно потерянным.
Это означает, что теология в конечном счете терпит поражение, а философия побеждает. Истина становится топологически неопределенной; нам остается только ждать ее, ведь она может явиться с любой стороны и в любое время. Тем самым истина мигрирует из прошлого в будущее, что ведет к вере в прогресс, творческую силу и посюстороннюю утопию. Миграция истины из прошлого в будущее уже может рассматриваться как прогресс, причем решающий прогресс. Поддержим ли мы эту миграцию, эту диаспору истины и примкнем ли к ней, зависит от чисто политического решения. Всегда есть искушение примкнуть к победителю — в нашем случае к философии. Но такое желание, как известно, свидетельствует о дурном вкусе: истинный джентльмен поддерживает лишь безнадежное дело. Поэтому Беньямин, который явно видит в себе аристократа духа, выбирает не философию, а теологию. Это политическое решение отнюдь не означает, что он занимает оборонительную, «реакционную» позицию по отношению к философии и всей светской культуре современности, отмеченной ее влиянием. Его стратегия скорее наступательная. Беньямин описывает весь современный мир как пространство воспроизводства, а не производства, и, соответственно, утраты, а не ожидания истины, ведь воспроизводить истину значит терять ее.
Чтобы сделать это описание убедительным, Беньямин придает рынку и порожденной им массовой и товарной культуре, интерпретируемой им как культура воспроизведения, ключевое значение для понимания современной эпохи. Описывая массовую культуру, которая оперирует не оригиналом, а копией, в качестве подлинной культуры современности, Беньямин получает возможность, прямо этого не высказывая, рассматривать передовую науку и искусство авангарда, базирующиеся на доказательности, творчестве, производстве и новаторстве, то есть на ценностях философии, как нечто попросту нерелевантное. Беньяминовское понимание современности радикально отличается от стандартного толкования, согласно которому в современную эпоху теология сменяется философией, ориентированность в прошлое — ориентированностью в будущее, традиция — субъективной очевидностью, верность истокам — инновацией и т. д. Вместо этого Беньямин описывает современность не как эпоху заката теологии, а как эпоху ее распространения на сферу профанного, ее демократизации и омассовления, ее диаспоры. Раньше ритуал, повторение и воспроизведение находились в ведении религии и практиковались в изолированных, сакральных пространствах. В современную эпоху ритуал, повторение и воспроизведение стали судьбой всего мира, всей культуры. Теперь все воспроизводится и умножается — капитал, товары и искусство. Сам прогресс по сути своей репродуктивен: он заключается в раз за разом повторяющемся разрушении старого. Беньямин понимает современность как эпоху тотальной воспроизводимости и, следовательно, тотальной теологизации культуры. В конфликте между теологией и философией политическая стратегия Беньямина состоит в том, что он связывает теологию и массовую культуру в противовес философии. Против такого альянса философия и опирающаяся на нее авангардная культура, разумеется, бессильны; перед его лицом философия полностью стушевывается.
