Описание Кожевом постисторического или, точнее, постреволюционного способа существования имеет, конечно, отчетливую политическую направленность. Оно было направлено против ностальгических славянофильских утопий русской эмиграции. В своей диссертации Кожев неоднократно и в разных контекстах излагает историософские взгляды Соловьёва, подчеркивая, что Соловьёв никогда не был славянофилом в том смысле этого понятия, который синонимичен русскому национализму. Для Кожева это означает, что Соловьёв никогда не верил ни в какой особый русский дух, в особую свойственную исключительно русской культуре ценность. Напротив, Соловьёв рассматривал русскую культуру и русское имперское государство как пассивный материальный носитель, как историческое средство и как механизм воспроизводства вечной истины византийского христианства, которое, как считал Соловьёв, представляло собой последнее откровение Абсолютного Знания. При этом, по Соловьёву, русская культура могла переносить и воспроизводить Абсолютное Знание, воплощенное в византийском христианстве, именно благодаря тому, что она оставалась совершенно внешней этому Знанию — заключенной в пределы, так сказать, чисто животного, материального образа жизни, характерного для социальных условий русского крестьянства. Из этого следует, что Соловьёв, будучи русским философом, уже осознавал себя философом в ситуации после конца истории истины — которую он понимал как историю христианства. Именно поэтому Соловьёв никогда не претендовал на раскрытие собственной, оригинальной, новой философской истины. Он утверждал, что лишь повторяет Абсолютную Истину, какой она уже была явлена византийским христианством, в философских терминах, понятных современной культурной среде. И поэтому Соловьёв, как говорит Кожев, не был философом: принадлежа к русской культуре, Соловьёв мог лишь повторять и воспроизводить — ибо русская культура как культура воспроизводства и присвоения есть исходно постисторическая, исходно постмодерная культура. Можно сказать, что Кожев сам лишь повторяет этот жест Соловьёва — жест отказа от индивидуальной, личной претензии на оригинальность, — перенося этот жест из теологического контекста в философский и заменяя Библию и сочинения отцов церкви «Феноменологией духа». Одновременно утверждение Соловьёвым исходно внешнего положения по отношению к истине и абсолютному знанию описывается Кожевом как конец любви — конец любви к Западу. В какой-то момент своей жизни Соловьёв был увлечен Свободным и Творческим Духом Запада. Кожев много страниц своей диссертации посвятил описанию всевозможных надежд и иллюзий, которые питал Соловьёв в отношении западной культуры, а также необычайной энергии, вложенной Соловьёвым в попытки соединения пассивного, материального тела русской культуры, понимаемой как безгласный и покорный аспект Софии, с мужским, полным желания, свободным Духом Запада. Соловьёв пытался осуществить это соединение как в теории, так и на практике — в проекте воссоединения Восточной и Западной православных церквей. Соловьёв надеялся, что через это объединение Западный Дух сможет проникнуть в материальное тело русской культуры и породить некую новую культуру, которая станет истинным окончанием человеческой истории. Однако Кожев в своей диссертации утверждает, что в конце жизни Соловьёв полностью разочаровался и отказался от всех этих ранних политических проектов и упований.
Русская культура несколько раз предпринимала попытки выйти из своего полуживотного, материального состояния через сближение с Западом, пытаясь ассимилировать свойственный ему культ отдельной личности. Однако исторический путь самой западной культуры ведет ее назад к животному, чисто материальному способу существования, ибо удовлетворение философского желания не оставляет Западу ничего другого, кроме материального, животного потребления — не нуждающегося ни в каком культурном признании. Россия хочет стать похожей на Запад. Однако в действительности Запад начинает походить на Россию. Пытаясь посредством эмиграции на Запад убежать от до-модернистской животности русской жизни, русский философ неизбежно совершает полный круг и приходит к постмодерной животности — следуя логике развития самой западной культуры. Он не может вырваться из этой цепи повторений и стать историчным. Его путешествие из доисторической России на постисторический Запад в конечном счете оказывается повторением пройденного.
