Статуи в языческих храмах служили воплощениями богов: люди их почитали, преклоняли перед ними колени в молитве, ждали от них помощи и страшились их гнева, чреватого карами. В христианстве, хотя оно и считало Бога невидимым, существовала, однако, традиция иконопочитания. Здесь произведение искусства имело совершенно другое значение, нежели в эпоху секуляризированного модерна. Конечно, в прежние исторические эпохи тоже можно было отличить хорошее искусство от плохого. Но негативная эстетическая оценка еще не была достаточной причиной для того, чтобы отвергнуть произведение. Плохо изваянный идол или плохо написанная икона тем не менее принадлежали к порядку сакрального. Было бы святотатством отправить их в мусорную кучу. В контексте религиозного ритуала с одинаковым успехом и эффективностью могут использоваться как эстетически привлекательные, так и эстетически непривлекательные произведения. В религиозной традиции произведение искусства имеет собственную, «внутреннюю» ценность, автономную в силу своей независимости от эстетического суждения публики. Эта ценность возникает благодаря участию художника и его публики в общей религиозной практике, благодаря их принадлежности к одному религиозному сообществу, которая делает относительным разрыв между ними.
Секуляризация означала радикальное обесценивание искусства. Потому-то Гегель и мог утверждать, что в современную эпоху искусство отошло в прошлое[108]. Современному художнику не приходится рассчитывать на то, что кто-то будет молиться перед его работой, ждать от нее практической помощи или стараться избежать исходящей от нее угрозы. Все, на что он может надеяться, так это на то, что кто-нибудь проявит внимание к его произведению и поинтересуется, сколько оно стоит. Коммерческая ценность значительно снизила иммунитет искусства перед вкусом публики. Многое из того, что хранится в современных музеях, давно оказалось бы на свалке, если бы вкус публики не был ограничен в своем непосредственном воздействии соображениями экономического характера. Совместное участие в экономической деятельности смягчает радикальный раскол между художником и публикой и вынуждает последнюю с почтением относиться к произведению искусства из-за его высокой цены, даже если ей это произведение не нравится. Однако между религиозной и коммерческой ценностью художественного произведения имеется большая разница. Стоимость произведения искусства есть количественное выражение эстетического удовольствия, получаемого другими от этого произведения. Но вкус других не является обязательным для каждого отдельного зрителя — в отличие от господствующей религии. Поэтому уважение, внушаемое стоимостью художественного произведения, не переводится автоматически в уважение к этому произведению как таковому. Общезначимую и непреложную ценность произведения можно пытаться найти только в некоммерческой (а то и последовательно антикоммерческой) — и одновременно коллаборативной — практике.
По этой причине многие художники-модернисты жаждали вновь обрести общую почву с публикой, чтобы тем самым заставить зрителя отказаться от его пассивной роли и ликвидировать комфортную эстетическую дистанцию, позволяющую ему беспристрастно, с безопасной внешней позиции оценивать произведение искусства. Стремясь решить эту задачу, большинство таких художников вступало на путь политической или идеологической ангажированности. В этом случае религиозное сообщество заменяется политическим движением, в котором принимают равное участие и художник, и его публика. Однако для генеалогии партиципаторного искусства особенно важны художественные практики, не только связавшие свою судьбу с тем или иным социально-политическим проектом, но и придавшие коллективный характер своей внутренней организации и методам производства. Если зритель с самого начала вовлечен в художественную практику, любая критика, которой он эту практику может подвергнуть, превращается в самокритику. Решение художника отказаться от своей претензии на исключительное авторство, казалось бы, дает дополнительное преимущество зрителю. Но в конечном счете в выигрыше оказывается именно художник: принесенная им жертва избавляет его от той власти, которой обладает над современным произведением искусства холодный взгляд беспристрастного зрителя.
1. ТОТАЛЬНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА: САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ ХУДОЖНИКА
