— Конечно, — улыбнулся Ферзиков и осторожно посадил меня на свою ладонь. — Что за вопрос? Если б не ты, таракан, мы б с Кабаковым до сих пор в дерьме сидели. Нет, брат, то, что ты для нас сделал не ценить — надо настоящей свиньей быть. И дело не только в деньгах… Понимаешь, о чем я?
Я кивнул одним усом, что сейчас означало — не совсем.
— Ты, Агамемнон, меня к жизни вернул. Я ж как без всего… без работы, без средств, без друзей, без любви остался, жить совсем не хотел… Не верил ни в себя, ни в справедливость эту чертову… А ты…
Будь я человеком, наверное, покраснел бы. Лесть, она, конечно же, приятна, но уж очень я стесняюсь, когда ее слушаю.
— Вась, — оборвал я друга на полуслове, — перестань. Я и так все знаю. И мне ты тоже помог. Давай лучше о деле потолкуем. Меня, честно говоря, марафон беспокоит. У вас, у людей, это сорок два километра. А у нас?
— Олег поинтересовался, и ему ответили, что еще дистанцию не согласовали. То ли двести метров, то ли триста. Осилишь?
Я только усмехнулся:
— Триста метров? Да я за день по своим катакомбам километры наматываю. И ничего!
— Я тоже в тебе уверен, — согласился Ферзиков. — Кстати, с рыжими ты еще ни разу не бегал. Они как?
— В смысле, как? — не понял я вопроса.
— Ну… они… скоростнее… черных или…?
— Всякие попадаются. Я думаю, на чемпионат самых отъявленных бегунов привезут. Но я вас не подкачаю, слово тебе даю. Помнишь еще, что такое «слово Агамемнона»?
— А то! — засмеялся Вася. — Верю, дружище! Самому себе так не верю, как тебе! Кстати…
Он замолчал.
— Что? — напрягся я.
— Тут такая штука… — замялся Ферзиков. — Не знаю, говорить тебе или нет… Олег просил не говорить, мол, расстроишься и думать много начнешь, а у нас старт… Но мы ж, все-таки, друзья…
— Что-то произошло? — я почувствовал, что мои усы покрываются испариной.
— Понимаешь… Нет, не могу…
— Говори! — приказал я. — Уж коль заикнулся, выкладывай все начистоту. А то заинтриговал и остановился.
— Ладно, — вздохнул Василий. — Тут с твоей подругой несчастье произошло.
— С Золей? — встрепенулся я, но вспомнил, что десять минут назад еще видел ее вполне здоровой. И не подруга она уже, а невеста.
— Нет, с этой… с Мушей. Помнишь ее еще?
— С Мушей? — я не верил своим усам. — С Чкаловской? Что случилось? Она жива?
— Ну… в общем…
— Жива или нет?!
— Жива, жива… Но летать больше не может… Пока… А может, совсем, — выдохнул Вася
— Не может летать? Ей кто-то крылья оборвал?
— Понимаешь… Супер у Кабакова… Паук тот, что инсектоспикер опробовал?
— Да, — кивнул я усом.
— Так вот, он твою подругу покалечил… Спьяну. Олег монитор спиртом протирал, ну, он нанюхался и буянить начал… А тут она… Это в тот день было, когда мы с тобой только познакомились…
— И вы столько времени молчали?! — я негодовал.
— Я не знал, — признался Ферзиков, — а Кабаков боялся говорить, только сейчас проболтался. Но он ее лечит, микрокомпрессы ставит. А Супера в банку посадил и заставил протез крыла делать из папиросной бумаги… Но у паука ничего пока не выходит…
У меня отлегло от сердца. Мне почему-то верилось, что Супер обязательно справится. Если уж он своим умом до программизма дошел, то какое-то плевое крыло обязательно сделает.
— Вась, а навестить ее можно? — осторожно спросил я.
— Конечно, — грустно улыбнулся человек. — Как только Олег приедет, так мы и пойдем. Хорошо?
— Хорошо, — согласился я. — Давай пока потренируемся, а?
— Давай, — ответил Василий. — Пошли в мою комнату, здесь надо со стола убирать, а мне ломовато…
Бегал я в тот день, честно говоря, так себе. Все про нашедшуюся Мушу думал и про Олега. Это ж надо, чтобы в одном человеке свободно сосуществовали две такие разные личности. И раздолбай, каких свет не видывал, и такой милосердный… Да, Кабаков ты мой, какой еще человек станет мухе компрессы ставить… Эх… Супера усадить протез крыла делать… Из папиросной бумаги…
На поезд мы еле успели. Запрыгнули в вагон, когда проводник уже собирался захлопнуть дверь. Меня так тряхнуло в моей «Путинке», что я чуть с душой на время не расстался.
Кстати, о «Путинке». Она стала не только моим походным домом, но и талисманом, этаким залогом успеха. Вася берег ее пуще глаза, не дай Бог, разобьется. Сделал для бутылки деревянный лафет, благодаря которому она теперь могла стоять не только на донышке, но и превосходно держалась в горизонтальном положении.
Кроме того, Ферзиков один из своих вечеров полностью посвятил вытачиванию лесенки, чтобы я смог входить в бутылку и выходить из нее в любое время по собственному желанию. Конечно, мы тогда не задумывались о каком-то магическом воздействии сего «артефакта» на мои победы в бегах, а оборудовали «хрустальный дворец» главным образом для того, чтобы избежать живодерских выходок Бруска, который при всем желании не смог бы теперь вытрясти меня наружу, даже если б очень захотел.
