— Тут слезы ее и кровь. От волнения кровь носом у нее пошла, вот, сберегла я. Ты посоветуйся, вдруг да подойдет она Феденьке? Разом столько проблем исчезнет!
Платон лоскуток полотняный в карман сунул, жену к себе привлек, в щеку поцеловал.
— Умна ты у меня, Варенька! За то и ценю! И люблю тебя!
Варвара раскраснелась, в ответную мужа поцеловала.
— Сходи, любЫй мой, не до нежностей теперь. Вот бы с Феденькой устроилось все, я б порадовалась за племянничка. Да и за тебя тоже.
Платон и пошел.
А что тянуть-то? И так времени уж нет ничего остается.
— Брат. Позволь войти?
Не ожидал Борис, что Федор к нему явится, но и спорить не стал.
— Проходи, Федя, садись, рассказывай, с чем пожаловал.
— Поговорить нам надобно, Боря.
— Говори.
Не любил Борис младшего брата, да и что удивительного? Любят ведь не по общей крови, любят по делам. А какие у них с Федей дела были?
Да никаких!
Помогать в делах государственных Федор не рвался, гулянки ему куда как интереснее были. А ведь наследник! Не таким Борис был в его возрасте, понимал свой долг, принимал его. А Федору все трын-трава, кроме желаний его, да развлечений негодных.
Разговоров с ним Борис тоже не вел никогда. Тут же Любава налетала, с мамками-няньками, старшего брата в сторону оттирала…
Вот и получалось так-то…
Отцу Борис обещал о брате позаботиться, но любви все одно не было. Вежливость.
Просто вежливость.
— Боря, я жениться наконец хочу.
— И что с того? Вот отбор для тебя устроили, смотрины честь по чести. Смотри, да и женись, кто ж тебе мешает?
— Ты знаешь, мне весь курятник этот не надобен! Мне Устя нужна!
— И что с того?
— Я б хоть завтра женился! Да ты все дело затягиваешь!
Борис удивился даже. Не ожидал он от братца услышать такое.
— Я?
— Думаешь, дурак я? Не вижу ничего?
Как-то так Борис и подумывал. И дурак, и не видишь…
Затягивал. А как еще Устинью в палатах государевых оставить подольше? Она ведь не дура, за Федора выйти замуж не согласится, а как ее тут удержать? В гости приглашать?
Нельзя пока…
Тайно приходить? С родителями ее переговорить?
А зачем усложнять-то все? Потянуть чуточку время, и ладно будет. Потом уж она тут жить спокойно сможет, как царица, жена его.
— Ты мне, братец, ответь. У тебя мать болеет?
— Мне то не мешает.
— Угу. У тебя мать болеет, я жену в монастырь только что отослал, двоих боярышень чуть третья не отравила, а я должен о твоей свадьбе думать?
— Так чего там думать-то?
— Вот и не думай. Поди пока, за девушкой поухаживай, что ли? Ты ж ее и не знаешь вовсе. Что ей нравится, что любо, что не любо…
— С Устей я и сам разберусь! Ты мне скажи, когда свадьбу играть можно будет?
— На Красную Горку. И не ранее. И то — если Устинья согласится невестой твоей стать.
Федор даже рот открыл.
— Согласится, конечно.
Борис промолчал.
Было у него и свое мнение на этот счет. Нелестное. А пока…
— Иди, Федя. С Устиньей Алексеевной поговори, по саду погуляй, что ли. Сладится все постепенно, только время дай.
— Время, время… только о том и слышу.
— Иди, Федя.
Дверь закрылась, только что хлопнула, а Борис задумался, что делать ему. Федя жениться рвется… надо с Устиньей поговорить. И неволить ее не хочется, и время бы им выиграть, и всех вокруг пальца обвести. Только согласится ли она его супругой стать? Согласится ли рядом с ним жить, детей ему рожать — хоть и говорит она, что спину ему прикрывать станет, а все равно страшновато этот разговор начинать. Но лучше сразу определиться, так что Боря себя в руки взял.
Сегодня же и поговорит он с Устиньей, будет у них время, как в рощу поедут.
Марфа Данилова спала уже, когда что-то ей сквозь сон померещилось.
Что-то чужое, страшное… сон нехороший?
Комната темная видится ей, и в центре комнаты в жаровне огонь горит живой, над жаровней той котел на цепях висит, в него прядь черных волос летит.
— На плохую весть, на дурную смерть, на черную ночь, красоту прочь…
И стоит возле котла того баба страшная, жуткая, и лицо у нее такое…
Страшное оно.
Старое, сморщенное все, а глаза ровно и вовсе не человеческие, так бы змеиные глаза на лице человеческом смотрелись, страшно, жутко даже…
Она ложкой большой зелье мешает, что-то приговаривает, и мечется Марфа во сне, и страшно ей, и жутко… что-то недоброе надвигается, пальцы сами собой на крестике сомкнулись, да какая уж от него защита? Тут веровать искренне надобно, а она… какая уж у нее вера?
В Храме Божьем и то с парнями перемигивалась…
А жуть надвигается, и что-то темное ползет, и Марфу охватывает, и стонет девушка во сне, старается из черноты вырваться — и проснуться не может.
Нет, не может, и закричать сил нет, горло перехватило, и только слезы катятся из уголков крепко сомкнутых глаз, впитываются в подушку пуховую.
Что-то будет с ней⁈
Борис хотел поговорить, пока до рощи ехать будут — не получилось.
Ветер шаловливый разыгрался, снег понес, неприятно говорить было, когда снежинки в рот залетают. Боря и рукой махнул.
Потом поговорит. Ладно уж, даст он себе поблажку маленькую, подберет подходящий момент. Добряна их на подъезде к роще встретила, как знала о приезде.
— Государь! Устя!
