Давненько его так не называли.
Кому гуляния веселые, кому наставления родительские.
Боярышня Анфиса Дмитриевна Утятьева в горнице сидела, на отца глядела. Слушать не хотелось.
На улицу хотелось, к подругам веселым хотелось, на женихов погадать в неделю святочную, когда еще и не заняться таким-то…
А приходится сидеть, батюшку родимого слушать.
— Отбор будет, Анфиса. Царь-батюшка брата своего оженить желает.
Невольно заинтересовалась боярышня. Когда царевич женится, умные девушки завсегда интересоваться будут. Не царь он, конечно, а все ж… нет у Бориса пока других наследников, нет детей…
— Когда дурой не окажешься, царевной стать сможешь. А там — кто знает?
Дурой Анфиса быть не хотела, а вот царевной — так очень даже не отказалась бы.
— Батюшка, а что не так? Думаешь, выберут меня?
— Трем сотням девушек приглашения пришлют. Я с боярином Раенским говорил, с Платоном Митрофановичем, потому ты на отбор попадешь обязательно.
Анфиса плечами пожала так, что едва сарафан на груди не порвался, длинную золотую косу наперед перебросила. А коса шикарная, считай, до колен достает, и сама Анфиса до того хороша — ровно яблочко наливное. И глаза большие, карие, и коса длинная, и фигура — что посмотреть, что потрогать приятственно…
— А потом, батюшка?
— А потом, Анфисушка, надобно тебе царевича в себя влюбить будет.
— Как скажешь, батюшка.
— Да не как скажу, дурища… — махнул боярин рукой. И не говорить бы о таком дочери-то, да выбора нет, не скажешь, так потом хуже получится. О некоторых вещах бабы знать должны, то их, бабьи склоки будут.
Так-то мужчине и неприлично о таком говорить, да уж больно многое на карте стоит.
С Раенским давно они планировали этот брак, и Фиску боярин стерег пуще ока, как объединились бы два рода, Раенских, да Утятьевых, им бы даже Мышкины супротивниками не были. Смогли б они и на царя влиять.
Ан… не так пошло кое-что, не ко времени влюбился Федор, ему б сначала жениться, а потом влюбляться, сколь захочется, да теперь поздно уж ругаться.
Фиска молчала.
Дура-то она дурой, а все же по-своему, по-бабьи и сообразит чего?
— Что не так, батюшка? Али я чем плоха?
— Не ты плохА, другая хороша оказалась. Царевич, вроде как, влюбился до изумления. Есть такие на Ладоге, Заболоцкие, не слыхивала?
Анфиса лобик наморщила.
— Вроде как было что… три дочери у них, старшая, кажись, замужем за Дуняшиным братом… нет, не помню точно, не встречалась…
— Оно и понятно, мы супротив Заболоцких, что лебедь против воробья. А все ж увидел царевич где-то Устинью Заболоцкую, да и решил, что влюблен.
— Даже так, батюшка?
— Ты-то гораздо красивее. Видел я ту Устинью мимоходом… тьфу, так себе.
Платон Раенский показал, все в той же церкви, с хоров. Посмотрели бояре, да и плечами пожали: было б на кого смотреть… мелочь невзрачная. Его-то Анфиса куда как… краше, со всех сторон, и детей рОдит здоровеньких! У них-то в поколении меньше пяти — восьми детей не бывает, поди! А та немочь бледная еще бы и затяжелеть смогла?
— Ну когда так, батюшка, то и беды особой не будет. Неуж не понравлюсь я царевичу?
— Все в твоих руках Фиса. Сама понимаешь, тут ваши, бабьи, дела.
— Понимаю, батюшка.
— А раз понимаешь — то иди. Сшей там себе чего, али вышей… знаешь поди, чем заняться.
Фиса знала.
Сейчас пойдет, с подругами погуляет, про Устинью Заболоцкую сплетни послушает, потом подумает еще…
Власть она не меньше отца любила, да и замуж хотелось ей не абы за кого, а за достойного красоты ее да ума. За царя б, да женат он! Ну… тогда хоть за царевича!
И кто-то на дороге ее встал?
Какая-то Заболоцкая?
В клочья ее Анфиса порвет за счастье свое, и клочья кровавые по закоулочкам размечет.
Не видела она царевича ни разу? И он ее?
А это уж вовсе мелочи неинтересные!
Устинья, говорите? Заболоцкая?
Говорите, говорите. А я послушаю.
— Что это было? Объяснить сможешь?
— Смогу, — Устинья морщилась, снегом руку терла — рука так выглядела, что Борис ее словам готов был сразу поверить, доказательств не требуя. Пальцы белые, ровно обмороженные, на ладони красный след остался, под ногтями кровь запеклась. И больно ей, вот, морщится, а терпит.
А кровь со снега сама собрала, на платок, завернула кое-как, в карман сунула, не заботясь, что одежду попортит.
— Потом уничтожу. Аркан это был, государь. Неладное что-то в палатах твоих творится.
— Борей зови, как и звала, чего уж теперь-то, — махнул рукой Борис. — Какой аркан? Откуда?
— Аркан — колдовство черное, для управления человеком созданное, — Устя и не думала таить. — По нему жизненная сила идет, от человека к колдуну, через него и управлять человеком можно, правда, не каждый раз, а только если очень надобно. Не просто так я о том знаю, на брате моем такой же был.
— Так… Илья. Заболоцкий.
— Недавно то случилось, го… Боря. Мало кто знает, но в прабабках у нас волхва была. Настоящая. Еще при государе Соколе.
— Ага.
