Боярыню Устинья тоже отваром напоила под шумок, и Татьяна чувствовала себя, как в двадцать лет. Только что над полом не летала.
Что за травы?
Так бабка у них травница… немножечко. Так, для себя собирает, сушит, не на продажу, не чужим людям. Устя и сама пару глотков отпила, сил у волхвицы хватило бы и на три свадебных дня, но к чему людям лишнее показывать? Так они все на травы спишут, и более ничего не подумают.
Внизу проходили жаркие торги, наконец, одарив всех подружек невесты лентами, пряниками и серебром, жених прорвался в горницу.
Маша ему навстречу встала — и Устя даже руки сжала.
Как же хорошо, Жива-матушка! Вот оно!
Когда Машка так навстречу мужу и тянется, и он к ней… видно, что она его любит до беспамятства, а Илья защитить ее тянется, поддержать.
Счастье?
Для них это так и есть. И словно теплом от них веет… Жива-матушка, пусть хорошо все у них будет!
— Хорошая пара будет. — И как Михайла рядом с Устиньей оказался. Вот пролаза непотребная! — Прими, боярышня, по обычаю.
Отказываться от ленты да пряника Устинья не стала. Надо так.
А вот что в руку ей записочка скользнула одновременно с пряником, Устинья и глазами сверкнуть не успела, не то, что негодяя пнуть или записочку вернуть.
— Поговорить надобно, — и тут же Михайла в свадебную круговерть включился, не дав ей и слова сказать.
Устя только ногой топнула в бессильной ярости, но понимала, что разговор состоится, Михайла — не Федор, он и хитрее, и подлее, и пролазнее. Он такое утворить может, что Устя потом три раза наплачется.
Поговорить ему надобно!
А ей?
Ее кто-то спросил?
Тьфу, гад!*
Поздно вечером, когда молодых уже осыпали зерном, хмелем, отвели в опочивальню и заперли там, Устя из дома выскользнула.
Михайла уж ждал ее в условленном месте.
Мерз, к ночи морозом хорошо ударило, с ноги на ногу переминался, притоптывал, уши красные потирал, а не уходил.
— Чего тебе надобно? — Устинья церемониться не собиралась.
— Поговорить хотел, боярышня.
— Слушаю я. Говори.
— Через два дня от сего к вам на подворье боярин Раенский придет. Отбор начнется. Для тебя, понятно, это все ерунда, тебя и так в палаты пригласят.
— Знаю.
— А хочешь ты этого?
— Тебе какое дело, Михайла Ижорский?
— Самое прямое, боярышня. Люба ты мне, поди, сама уж поняла?
— Поняла, — Устинья взгляд в сторону не отводила, смотрела прямо в глаза Михайле, и шалел он от взгляда ее крепче, чем от хмельного вина.
— А коли поняла, чего ты мне жилы тянешь?
Устинья с ответом не замедлилась, не задумалась даже — чего время зря тратить?
— Не люб ты мне, вот и до жил твоих мне дела нет.
Михайла дернулся, как обожгло его.
— Не люб…
Может, и пожалела бы его Устинья. Это ведь еще не тот Михайла, который ее травил, до того ему еще расти и расти… а все равно. Как глаза эти зеленые видит — так и вцепилась бы! Вырвала бы, с кровью!
— Это ты хотел услышать, Михайла?
— Не это, боярышня, да не скажешь ты мне покамест иного. А Федор люб тебе?
— И он мне не люб, — сейчас Устя уже спокойно говорила.
— Как на отбор ты придешь, у тебя другого выбора не останется. Выдадут тебя замуж за Федора, хоть волей, хоть неволею.
— То наше с ним дело.
— Устиньюшка… ну почто ты со мной так? Хочешь, на колени встану, согласись только? Слово скажи — сейчас же из Ладоги уедем! Велика Росса, не найдут нас никогда! Никто, ни за что…
Устя только головой покачала.
И видно ведь, серьезен Михайла, здесь и сейчас от всего ради нее отказаться готов, все бросить. И тогда, в черной жизни ее уехать уговаривал, и тоже бросил бы все — или нашел способ потом вернуться? Хитрый он, подлый и безжалостный, такое любить, как с гадюкой целоваться, рано или поздно цапнет.
— Не надобно мне такое. И ты не надобен.
— Думаешь, с Федором лучше будет?
— Нет, — Устинья ни себе, ни Михайле врать не стала. — Умру я с ним.
— Так что ж тогда⁈
— Иди себе, Михайла. Иди. Ты ни о ком окромя себя не задумывался, так я подумаю. Родные у меня, близкие…. Их ради чего я бросить должна?
Михайла даже рот открыл. Родные, близкие — да кого эта ерунда интересовать должна? Он Устинье про любовь свою, про чувства, про сердце, огнем в груди горящее, а она ему… про родных? Он и про своих-то забыл, а уж про чужих думать и вовсе голова заболит.
— Ничего им Федор не сделает.
— Да неужто? Сам ты в слова свои не веришь.
Не верил. Но тут же главное, чтобы Устя верила? А она тоже смотрит так, как будто заранее знает, и что врет Михайла, и где он врет…
— А как убьет он тебя?
— И такое быть может.
— На бойню пойдешь, коровой бессмысленной?
— Тебе что надобно-то, Михайла? Отказ? Получил ты его, ну так успокойся!
— Смотри, боярышня, не пожалеть бы потом.
— Не тревожь меня больше попусту, Ижорский. Для меня что ты, что Федор — какая разница, что рядом с прорубью на льду стоит, все одно — тонуть придется.
Михайла и оскорбиться не успел, как Устя развернулась, только коса в дверях и мелькнула.
