А еще подлый, безжалостный, расчетливый… и счеты те не в интересах Россы. Сейчас-то оно хорошо понималось.
– Умный. Только уехал сейчас.
– Уехал? Куда?
– Боря ему поручение дал: съездить, закупить для университета все потребное. Книги там какие, может, пособия; или пригласить кого.
– Пригласить?
– В университет учителя потребны. Здание уж строиться начало, как раз постепенно и людей подобрать получится. Глупо, конечно, нам ли с Франконией да Лембергом тягаться?
– А что ж и не нам? Ты, Федя, хоть и царевич, а поумнее ученых многих.
На лесть царевич поддался, плечи расправил.
– И то! Хоть и не по нраву мне Борькина затея, но Руди-то все хорошо сделает, верю я в него.
– И я в него верю, Федя. Умный он человек. Поди, ты захочешь, чтобы он на твоей свадьбе был?
– Хотел бы я видеть его, да не вернется он ранее осени, а то и зимы. Без него обойтись придется.
– Жалость какая. Ничего, Федя, недолго терпеть осталось, скоро уж…
– Каждый день мне без тебя вечность!
– Как же без меня? Рядом я…
– Мало! Обнимать тебя хочу, целовать, своей назвать!
Устя молчала.
А что тут скажешь?
Да никогда больше!
Никогда, ни за что! Только не второй раз… Ненавижу, и ненависть эта дает силы!
Силы жить, держаться, в лучшее верить… не для себя, так для других, для себя Устя на многое не рассчитывала. После того, что она сделать хочет, ее отец проклянет, и семья отвернется, и убить могут. Но – пусть.
Она уже умирала, ТАМ – не страшно. Она будет знать, что у родных и любимых все хорошо, она уйдет с легким сердцем. Надо ради ее цели солгать? Солжет!
– Потерпи, Феденька, недолго ждать осталось.
И совесть ее мучить не будет.
Кто знает, до чего бы договорились Фёдор и Устинья, но прервал их разговор дикий, истошный женский крик. Устинья и думать не стала, взлетела с лавки, помчалась на помощь, Фёдор за ней кинулся опрометью, только коклюшки звякнули. Укоризненно.
Люди-люди, все-то вы спешите, летите… вам бы остановиться, узор рассмотреть, а вы несетесь… Э-эх.
Кто увидел бы сейчас боярышню Данилову, так и не признал бы.
Звериным воем на постели выло-исходило существо страшное, язвами с ног до головы покрытое.
Устя в дверь вбежала, ахнула, к ложу кинулась, помстилось ей: вот сейчас утечет сквозь пальцы ее песком речным еще одна жизнь, на этот раз не холопки, но боярышни.
А разве важно это?
Жизнь – любая бесценна.
Только вот…
Другие это язвы были, не смертельные.
Минуты шли, Марфа выла, скулила, язвы боль немалую причиняли, но умирать не торопилась она.
И Устя выдохнула.
Поняла: когда б Марфу извести хотели, она б во сне и отошла, Верке много не понадобилось.
Адам Козельский влетел вихрем, к боярышне кинулся, как сокол на добычу, только мантия мелькнула.
– Что?..
И сам понял, увидел… не растерялся, склянку из саквояжа выхватил, в ложку накапал – и ту меж зубов Марфе и сунул.
Устя принюхалась.
Запах ей знаком был, смолистый, чуточку горьковатый…
– Опий?
– Он самый. Чистейший! – Адам тихо отозвался, продолжал за Марфой наблюдать. – Обычно я его разбавляю вшестеро, да тут не надобно…
Марфе того и хватило, упала девушка на кровать, голова откинулась назад – и Адам ее осмотреть смог.
– Не знаю, что и сказать… боярышня. Царевич… Язвы похожи на проказу, но это, безусловно, не она. Кожное заболевание? Но язвы неглубокие, чистые и идут по всему телу, они не нарывают, они попросту открылись…
Устя лицо потерла.
Имеет ли она право промолчать сейчас? Ох, не имеет… Марфа и разум потерять может, и что угодно сотворить с собой…
– Что тут происходит?!
Холопов в тереме много, мигом к государю кинулись, с этим-то отбором… да и интерес его к боярышне Даниловой видели. Или ее интерес? Неважно это.
Вместе были, разговоры разговаривали, государь ее до светелки провожал – злым языкам и меньше того надобно, чтобы грязь намолоть.
Фёдор обернулся, что-то объяснять принялся, Устя на Бориса посмотрела умоляюще. Государь головой качнул:
– В уме ли ты, братец, боярышню сюда привести? А как заразное оно? Бегом! Отведи ее в покои да прикажи боярыню Пронскую позвать.
Борис недаром царем был, Фёдор мигом дернулся, Устю под локоть схватил – и чуть ли не волоком потащил из светелки. Устя шла послушно, видела, Борис понял ее. Марфа спит покамест, успеют они еще поговорить.
А Фёдора она из светелки своей выставила решительно:
– Уж прости, царевич, а только мне и правда одежду бы переменить, полежать после жути такой лютой…
Фёдор не возражал.
Ему после вида больших мясисто-красных язв на девичьем лице… на том, что некогда было красивой девушкой, напиться хотелось. И отказывать он себе не собирался.
Это ему страдания людские нравятся, но не вид чужих уродств.
Напиться надобно… сейчас Михайлу кликнет… и где этот прохвост? Вот ведь, как надобно, так и нет их нигде! Тьфу!
Устинье в любви признавались. А Аксинья сама готова на все была. А только и взгляд мимо, и глаза зеленые холоднее стекла бутылочного, и гримаса на губах…
Не любят ее. Вот и вся правда. Но…
– Мишенька…
Сложенные в умоляющем жесте руки, беспомощный взгляд. Почти стон. Имя изморосью на губах замирает.
– Неужто так не люба я тебе? Устю любишь?
