Есть еще и книжные колдуны. Это уж самый горький случай. Когда несколько поколений одной и той же семьи ведьмовством занимались, они могут Черную книгу написать. Пишется такая книга собственной кровью, в нее все семейные знания заносятся. А еще в такую книгу ведьма или колдун кусочек души своей вкладывают. Считай, они и при жизни от нее зависимы, и после смерти к ней привязаны.
Говорят так.
Душа колдуна в ад уходит, а вот что на ее место придет? Неведомо.
Встанет тогда упокойник упырем. И разные они бывают, упыри-то…
Бывают такие, что и двух слов сказать не могут. Их легко обнаружить, уничтожить легко.
Бывают навроде стригоев. Кровь они пьют, а солнце их убивает. И половину суток беспомощны они.
А бывают и третьи.
Самые страшные.
Эти твари не кровью питаются, они самое жизнь из человека выпивают, по ночам приходят, на одной жертве могут несколько месяцев кормиться. А то и менять их могут: в губы целуют, жизненные силы высасывают.
Человек от того чахнет и погибает, хотя и не сразу. Ребенка им высосать легче, за несколько ночей могут справиться, взрослого человека месяц пить могут. Но ежели уехать от упыря подалее, он тебя не найдет, не догонит. Только вот не уезжает никто.
Эти твари и голову туманят, и разум дурманят. И вспомнить о них тяжко, и поймать их сложно. Разные есть способы, чтобы найти их. Даже коня по кладбищу водят: ежели где конь споткнется, ищи упыря поблизости да раскапывай могилу.
Только кто ж даст?
Скажи царице, что могилы Захарьиных потревожить собираешься, намекни хоть словечком? Недолго проживешь после такого.
Прабабушка на кладбище сходила, могилы проверила.
Мать царицы Любавы упырицей оказалась, брат царицы, боярин Данила, тоже упырем поднялся, а в столице могли они гулять долго.
Тут трактиров много, подворотен уйма, всякого народу темного – пропасть. Кто и исчезнет, остальные ни жалеть, ни искать не станут. Это не деревушка какая, это Ладога. В деревне на виду все, а на Ладоге разве что соседи друг друга знают, а кто там через улицу живет – уже неизвестно.
И даже если силу жизненную пить… не ходи просто в чьи-то дома, ходи по трактирам, по харчевням разным. Там можно и силы высосать, и не попасться, и не заподозрит тебя никто. Проснутся разбитые да усталые, так на вино спишут, не то подумают: продуло, прихворнул.
Да и уедут.
И так питаться мертвые Захарьины долго могли. От одного к другому, от третьего к четвертому…
А вот что теперь с этим делать? Мертвых бабушка упокоила, а живые-то просто так не сдадутся, да и как о таком сказать?
Я искренне пыталась что-то вспомнить из своей черной жизни, может, видела я чего или подозревала? Не выходило.
Царица? И царица, и что? Свекровь как свекровь. При мне она голой не плясала, черных петухов в жертву не приносила.
Боярин Данила?
И за ним ничего я не замечала странного.
А ведь было все это, и сейчас есть, и тогда было. И что делать со всем этим?
Не знаю.
Попросту не знаю. И само такое не расползется, и сказать о таком… кому?
Борису? Это мачеха его, брат его, это ущерб репутации, это урон такой, что и сказать страшно…
Патриарху?
Кому?
Я не знаю, что с этим делать. Понимаю, что упырей извели – хорошо. А дальше-то как быть? Книгу сжечь только осталось, но получится ли? Это ведь в обе стороны работает, книга род свой поддерживает, а род книгу силой питает. Когда хоть кто-то из рода останется, возродится эта пакость, наново ее написать можно. А Любава с Фёдором… их убить придется. Борис на такое не пойдет.
И Раенские еще останутся, и кукловод тот загадочный… Узнать бы про ведьму Инессу подробнее, может, тогда прищучим гадину?
Мне страшно.
Мне очень-очень страшно…
Царица Любава поморщилась.
Ух, так бы и влепила этой дуре с размаху пощечину, чтобы у нее зубы лязгнули.
Нельзя.
Платон такой выход нашел, о котором и не думала Любава. А ведь он все проблемы, считай, решает!
– Вот, тогда делай, что скажу! Представь, как тебе завидовать будут все! Царевной станешь!
– А сестра прежде всего! – подлила масла в огонь боярыня Варвара.
– Я… да! Устька завидовать будет!
Женщины переглянулись.
Завидовать?
Это вряд ли, радоваться, скорее. Но кто о таком будет юной дурочке говорить? Пусть сделает, что сказано, а там посмотрим!
– Тебе и делать-то ничего не придется, просто вплети ей в косу жемчуг заговоренный.
– Хорошо. А что от того будет?
– Прыщами она покроется. Фёдор от нее и отвернется, а ты рядом будешь. И он на тебя внимание обратит.
– Как Марфа?
– Почти, только сестре твоей легче будет. Прыщи ж, не язвы какие…
Марфу Данилову два дня назад в монастырь увезли, отмаливать. Не пошел боярин Данилов в рощу Живы-матушки, решил в монастыре попробовать.
Кто другой, поумнее, и про боярышню Утятьеву спросил бы, и про остальных боярышень – Аксинье сие и в голову не пришло. Ей просто хотелось сестре напакостить. Она жемчуг взяла, провела по голубоватой нити кончиками пальцев.
– Красивый.
– К себе примерять не вздумай, опрыщавеешь.
Аксинья, которая так сделать и собиралась, чуть руку не отдернула.
– Ой… да, конечно!
– А потом покинет боярышня Устинья дворец, прыщи и пройдут потихоньку. За год примерно.
Аксинья закивала:
