А вот! Чтобы Фёдор с Устиньей вместе побыли. Истерман-то планировал так, что Фёдор ему за то обязан будет, а Михайлу иное вело. Не дура ж Устинья? Нет, конечно. Умная она, редко такое бывает. Обычно как баба красивая, так разума ей и не досталось, а тут… и языки она превзошла, и собой хороша, и добра… вот и дать ей на Фёдора Ивановича посмотреть поближе!
Пусть полюбуется, какую пакость ей в мужья прочат, авось потом и к Михайле ласковее будет!
Будет-будет, как от Фёдора он ее избавит, так благодарности ему и хватит для начала, а любовь, глядишь, и потом придет.
Вот и порадел Михайла.
И братца отвлекли, и родителей, и сестрицу завистливую – оставили голубков наедине.
Получите!
Вот он, голубь-то сизокрылый, весь клюв уже в вине намочил, да хорошо так. А Устинья где ж?
– Твое какое дело, холоп?! – прогневался вдруг Фёдор. – Прочь поди!
Еще и кружкой запустил в Михайлу.
Понятно, не попал, еще того не хватало, но… делать-то дальше что?
А впрочем, недолго Михайла и сомневался.
Кружку поднял, встряхнул, на стол поставил.
– Прости, царевич, виноват. Налить тебе еще?
– А налей!
Михайла и послушался. А что в вино то крупица сонного зелья упала… Фёдор и не заметил. Пусть его!
Добиться от дурака чего полезного не выйдет, ну так хоть положить его, где потише, да не беспокоиться. А самому потихоньку Устю поискать.
А если…
Зрелище задушенной девушки с рыжей косой так перед Михайлой четко встало, что бедняга аж споткнулся.
А ежели…
Устя как и не на коне ехала – она бы сейчас и на крыльях полетела от счастья, птицей в небе закричала бы, крылья раскинула, мир обняла…
Счастье?
Да, и такое оно тоже – счастье.
Когда рядом любимый мужчина, когда обнимает он тебя, осторожно так, в седле придерживая, а ты на грудь его опираешься, запах его чувствуешь, невыразимо родной, дыхание ощущаешь…
Век бы так провести! И то мало будет!
Молчали оба. Не так уж удобно разговаривать, когда конь по дороге летит, тут и ветерок, и снег, и движение…
Да и не нравилось Борису разговаривать на ходу, а Устя просто молчала и тем счастлива была. Не расплескать бы мгновения эти! На всю жизнь сберечь!
Вот и роща замаячила… Борис в седле пошатнулся.
Мигом Устя к нему повернулась.
– Что?
– Дурно как-то…
– Может, спешиться?
– Справлюсь я. Сама держись. – Борис коня пришпорил.
Нарастала дурнота. Но это ничего, это преодолеется…
Не справился.
И, уже теряя сознание, знал, что Устя перехватывает поводья – и кричит что есть сил, зовет Добряну.
Не знал только самого важного.
Ей – ответили?
– Что?!
Истерман едва гадюкой не зашипел, как Михайла отыскал его да о случившемся рассказал.
– Что ж ты его не расспросил, сукин сын?
За мать Михайла не обиделся, все одно он Истермана убьет, ответил вежливо:
– Это тебя он послушать может. А меня прибил бы, вот и весь разговор.
– Я бы его расспросил…
– Когда б он до того не нажрался по-свински.
С этим спорить было сложно, Истерман только рукой махнул:
– Ясно мне. Так… покамест не знаем мы, что случилось, Заболоцких занять надобно. Боярина и супругу его я к себе приглашу. А молодняк куда бы деть, где они сейчас?
– Братец их невестой занят. Когда б им чего интересное показали, в самый раз пришлось, а Аксинью я займу.
Хотелось Михайле побегать и Устинью самому поискать, сейчас и побежал бы, да… нельзя внимания привлекать! Никак нельзя! Руди по-своему рассудил, кивнул согласно. Чего ж к мальчишке не прислушаться, хоть и молод Михайла Ижорский, а не дурак.
– Я сейчас Якобу скажу, пусть он Ильей займется. У него несколько купцов знакомых есть, вот пусть свозит их с невестой, подарки какие посмотреть к свадьбе.
– А искать Устинью?
– И это прикажу. Ох, Федька, Федька, что ж ты так…
У Михайлы и вопроса такого не возникало.
Что ж он?
Вот уж неинтересно! И думать о том не надобно, убить – и пусть его! Господь разберется, что он, кто он, зачем… а Михайле не до того, ему б Устиньюшку найти.
– А, да. Еще сестра одна… Адаму ее передай. А сам людей порасспроси, понял? Все ж Адаму с бабами привычно, а тебе ответят там, где ему не скажут.
Что Истерман не дурак, Михайла и раньше знал. Жаль только, что сволочь. А, все одно – убивать придется, чего на мертвеца-то обижаться?
Устя на коленях перед Добряной стояла, глазами беспомощными смотрела.
Волхва сейчас тоже на коленях в снегу, царя лечила. Постепенно, по капельке, отпаивала его соком березовым и так же, по капельке, силу Живы вливала.
– Права ты, Устюша, тут и приворот, и силу с него тянули, и еще что-то было, уж и не понять, что именно.
– Я словно проволоку рвала, так больно было, до сих пор руки толком не чувствую.
– Потом я твою руку посмотрю, но сразу скажу – не будет легко и приятно, очень мощное заклятие ты порвала, может, и рука онемеет или еще какие последствия будут.
– Пусть будут! Только бы приворот порвался и на нем не осталось ничего черного… не осталось ведь?
