Такое отвращение было на лице Алексиса, словно с ним в постели оказалась гигантская мокрица. Или слизняк.
– Ты… я… МЕРЗОСТЬ!
Столько было в этом слове чувства, столько ярости, столько отчаяния… Эваринол хотел потянуться к любимому, хотел объяснить, что это не грех, просто не все понимают, но если двое любят друг друга, почему им не дозволены такие мелочи, и в Эрраде так было ранее, и в древней Ромее…
Алексис не стал даже слушать.
Попросту врезал кулаком магистру в челюсть, три зуба с тех пор и нет у Эваринола с левой стороны, а сам схватил одежду и выбежал вон.
Его нашла стража. На берегу Ладоги, с кинжалом, вонзенным в сердце. Рука Алексиса не дрогнула… и греха он не побоялся.
Как же выл Эваринол на его могиле.
А все виновата Росса! Все эти дикари, их обычаи… в просвещенных странах не видят ничего ужасного в
Эваринол понял: Алексис предпочел покончить с собой, нежели жить с таким грехом на душе. Или решил, что самоубийство ничего уже не добавит, не убавит…
Как же ему было больно!
Иногда он спрашивал себя – может, Алексис любил его?
Он же не пытался убить Родаля, не причинил ему никакого вреда, не рассказал никому и ни о чем… может, это была любовь?
И сам отвечал себе – нет.
Это была не любовь.
Это было такое сильное отвращение, омерзение, что Алексис не нашел в себе даже сил взглянуть на своего соблазнителя. Для него это было хуже смерти.
И за это Эваринол тоже ненавидел Россу.
Язычники!
Дикари!!!
Но в кошмаре своем он не думал о россах. Он снова видел сглаженный ветрами холмик на безымянной могиле за оградой кладбища, снова видел странный символ «кол-во-рот» о восьми лучах, который кто-то начертал на могильном камне, снова мучился от душевной боли, которая была намного сильнее физической… снова просыпался с жалобным криком, почти воем.
И снова мечтал о мести.
Может быть, когда он подчинит себе Россу, когда сломает через колено их обычаи, когда уничтожит самое их основание, их самостоятельность, их правильность, их внутренний стержень… может, тогда кошмар перестанет мучить его?
Он должен это сделать!
Жизнь положит, но сделает![10]
Когда у подворья бояр Апухтиных сани остановились, богато украшенные, Марья уж едва жива была от волнения.
Пока с утра купали – одевали – чесали… то одно готовили, то второе, казалось, все сделали, но сколько ж недочетов в последний момент оказалось!
Хорошо еще, маленькую Вареньку заранее в дом к мужу перевезли. Маша сама лично ее Дарёне вручила, посмотрела, как нянька обрадовалась, над малышкой заворковала, и выдохнула радостно: доченьке тут спокойно и хорошо будет.
Да и Устя приглядеть обещала, ей Марьюшка верила.
А из саней парень вылез.
Бойкий, яркий, одет роскошно, в рубаху шелковую, глаза зеленые, волосы золотые волной ложатся.
Михайла, который, считай, своим стал в доме Заболоцких, и тут подоспел. Предложил Илье съездить подарки отвезти невесте. Да и так… помочь чем.
Илья, который от всего этого шума и гама терялся, предложение Михайлы принял с благодарностью. Есть у него друзья, да все уж женаты, а тут бы кто неженатый, бойкий, чтобы переговорить его нельзя было… Подарки были честь по чести погружены, Михайла уехал.
А Апухтины к визиту жениха готовились.
Устя невестку утешала, прихорашивала, успокаивала, потом травяной настой выпить дала.
– Знаю, что горько. Терпи! Зато до утра бодрой и веселой будешь! Пригодится!
– Спасибо, Устенька.
Устя невестку по светлым волосам погладила.
– Ничего, Машенька, все хорошо будет. Я рядом буду, помогу, ежели что, ты зови, не думай ни о чем. Поняла?
Девичник Апухтины решили не устраивать. Так, посидели вечерком Маша с Устей и Аксиньей, в баньку сходили – да и довольно.
– Спасибо, сестричка.
Аксинья хоть и фыркала втихомолку, но вслух говорить не решалась. Устя ее уже пообещала за волосья оттаскать, если дурища Машку расстроит. А сейчас и вовсе отправила сестрицу вниз, пусть там торгуется с подружками невесты, пусть с дружками жениха перемигиваются, пусть глазками стреляют… вдруг да повезет? Может ведь Аксинье и кто другой приглянуться, не Михайла?
А сама Устя при Маше осталась. Та нервничала, и боярыня Апухтина спокойствия не добавляла. То венец поправляла, то платье, то раскрасить дочку рвалась, ровно куклу… Устя уж успела две свеколки вареных у боярыни изъять, коими та щеки дочке румянить рвалась, да и слопала потихоньку.
Долго себя Заболоцкие ждать не заставили.
Зазвенели у ворот бубенцы, заржали кони.
– Эй, хозяева, – взвился веселый голос Михайлы. – У вас товар, у нас купец!
– Еще посмотреть надобно, что там за купец! – зазвенел в ответ девичий голос. – Может, хромой какой али косой…
Устя Машину руку сжала:
– Ну, держись, сестренка. Ежели что – не смей терпеть, говори сразу!
Татьяна на Устинью покосилась, довольная.
А и то, повезло Марьюшке хоть с одной из сестричек.
Видно же, когда человек с добром к тебе, руку протягивает, поддержать да помочь. Хорошо, что Машка с золовкой своей подружилась, что та к ней со всей душой… Хорошо.
