Устя деловито по углам прошлась, подумала пару минут, потом лучинку достала, ее подожгла, с ней комнату обошла. Над кроватью так лучинка затрещала, словно ломал ее кто, водой обливал… искрами заплевалась, потом и вовсе погасла.
Устя осторожно подушки перевернула, по перинам руками прошлась…
– Посмотри-ка, Боренька.
Борис над кроватью наклонился – едва не стошнило его.
Паук.
Здоровущий, сухой весь, а выглядит ровно живой.
Черный, с ладошку Устину размером, лапы длинные, мохнатые, на спинке алые пятна, ровно на него кровью брызнули… и в крест они складываются[19].
– Гадость какая!
Устя паука рукой не брала, две лучинки вместе сложила, ими гадость подхватила, подумала пару минут, мыслям своим кивнула, на царя посмотрела с жалостью.
– Прости, Боря, когда плохо станет, а проверить надобно.
– Что?
Спустя секунду ему и так понятно стало. Устя к нему паука поближе поднесет – и тошно ему, гадко, суставы ломить начинает, голова кружится.
– Что это?
– Тянется эта дрянь к твоей силе. И из тебя жизнь пили, и немало выпили, когда ты так отзываешься.
– Ты… ты так думаешь?
– Чего тут думать, видно все.
Устя и сама не могла бы объяснить, почему так, только паука она как бы в двух видах видела. Первый – черная сухая гадость, такую возьмешь да и выкинешь.
А второй… паук ровно контуром алым обведен. И двигается это алое, и будто бы ниточки от него тянутся… как лапы суставчатые, паучьи. К ней направятся – и отпрянут, обожженные.
К Борису…
А вот к нему жадно тянутся, ищут его… и видно, паук этого человека пробовал уже. Вкусный он…
Марина? Ее рук это дело черное?
Ей-ей, повезло ведьме. Не Борис ее бы убил, так Устя постаралась.
– Видно… Может, не Марина это? Из нее силу тянули?
Устя язык прикусила.
Потом подумала, ответила уже иначе. А хотелось закричать, завизжать, ногами затопать… да что ж такое?! Ты ее с другим увидал, понял, что силу с тебя тянули, понял про приворот! И все одно ее оправдать пытаешься? Как тут не взвыть от ярости?
Устя себя кое-как смирила, выдохнула.
– А ты проверь, Боря.
– Проверить? Как?
Устя паука подняла, перед собой покрутила.
– Слышала я о таких вещах, читала, да ранее сама не видела. Знаешь, Боря, как зверушку эту называют? У нас-то она не водится, холодно у нас для такой. Черная вдова это.
– Черная вдова?
– Да.
– А проверить как? Устёна, ты сказала, не я! Так уж договаривай?
Устя выдохнула, да и решилась:
– Сжечь эту гадину. Сожги да и посмотри, что с супругой твоей будет. Когда связаны они, ее не хуже паука скрутит. Помереть не помрет, но больно будет ей, и судороги будут, и криком кричать начнет… ничего в этом приятного не будет.
Боря все обдумал, кивнул решительно:
– Заверни эту гадину – и идем.
– Куда?
– Если Маринушка у себя сейчас… вот туда и идем.
– Зачем?
– Затем. Ты эту пакость жечь будешь, я – смотреть. Раз уж предложила, давай и сделаем. Мне в доме моем такая гадость не надобна!
– Боря…
– Лучше сразу увидеть да убедиться, чем думать, сомневаться, себя терзать.
– Ты… к ней пойдешь?
– Нет, Устёна. Таких ходов по всем палатам… и в моих покоях такое есть, и в царицыных – последняя надежда на спасение.
– Так она сюда и попадала через те ходы?
– Да, наверное… Я ей все показал, боялся за нее. Бунты были, случись что – в потайном ходе и спрятаться можно, и отсидеться.
– Боря… А в Сердоликовой палате такие ходы есть?
– Две штуки.
– А ведут они куда?
– Один ход в мои покои, второй за стену.
Устя кивнула.
Мало пока сказано… она еще узнает, и проследит, и любимого в обиду не даст. А покамест дело делать надобно, не разговоры пустословить.
– Идем?
– Идем, Устя.
Покои царицыны роскошные, богато украшенные, каждая табуреточка резьбой покрыта, каждый завиток позолочен, аж глаза слепит.
Устя в глазок потайной поглядела: Марина сидит у зеркала большого, франконского, в белом, две служанки черные косы ей частым гребнем чешут, третья ноги массирует…
Хороша собой царица.
А в белом и вовсе ангелом смотрится, отлично знает она о красоте своей, умеет пользоваться. Боря один раз взглянул – и отвернулся.
– Устя… помочь?
Не хотелось ему смотреть, сил душевных не было.
Он-то любил. А она?
Неужто все игрой было? Подлостью? Приворотом, колдовством заугольным? В глаза о любви говорила, за глаза силу из него сосала…
Устя кивнула.
Поняла, царю хоть чем отвлечься надобно.
– Лучинкой эту тварь подпали… вот так.
Борис повиновался, ткнул лучинкой горящей в брюхо твари, с удовольствием даже. Ужо тебе, гадина проклятая!
Паук заниматься пламенем не хотел, словно бы лапами дергал, корчился… и настолько это было омерзительно, что Борис даже от боли своей отвлекся. И не понял даже сразу, что случилось…
Вой такой был, что стена не спасла от него, не уберегла, даже дрогнула, кажется.
Устя ничего сделать не могла, она палочками паука держала крепко-крепко, словно могла эта тварь упасть и сбежать… а может, и могла, кто ж его знает? Корчился он ровно как живой.
А Борис к глазку прильнул.
И… что тут скажешь-то?
