– По дурные вести. – Агафья и глазом не моргнула, пересказывая все, что от Велигнева узнала.
Добряна молчала, слушала. Сначала, видно было, не верила, потом испугалась, первые проблески тревоги на лице появились, к концу речи и вовсе за посох схватилась покрепче. Все ж лучше, чем за голову, голова-то родная, а посох деревянный, его как ни сожми, не больно ему.
– Что же делать-то теперь, Агафья?
– Готовиться, Добряна. Ко всему готовиться. Подлости ждать, спину не подставлять, не верить никому. Тебе и из рощи не выходить, сама понимаешь.
– Понимаю. Тут недавно Устя твоя приходила, да не одна, а с государем…
Про царя Агафья уже от Усти слышала. Кивнула:
– Знаю, Добряна. И то хорошо, что свободен теперь государь. Глядишь, и дальше клубочек размотаем.
– Не при Борисе началось это, может, при отце его, а может, и при дедушке.
– И то может быть. Иноземцы поют сладко, стелют гладко, а спать жестко. И речи их ядовитые.
Тут обе волхвы были согласны.
Не любили они друг друга с юности, может, потому, что не понимали.
Для Добряны выше и лучше служения не было ничего. А Агафья хоть силой и не была обижена, а семью на первое место поставила. Служила, как же без этого, и силой своей пользовалась, но от мира не отрешилась, не отошла.
Хотя что Добряну осуждать? Беркутовы, все они такие, для них другое и немыслимо. Агафья Добряну фанатичкой дразнила, Добряна огрызалась зло, шипела, что Агафья дура легкомысленная, которую богиня не иначе как в помрачении силой одарила. А надо бы – оплеухами.
Было.
А вот пришла беда, так мигом объединились две женщины.
– Может, еще кому написать? Пусть приедут, боюсь я, что не справиться мне одной.
– Не одной. Я тут остаюсь, Устя здесь. А что нам троим не под силу будет, то и другие не одолеют. И защитники у тебя будут, Гневушка сказал.
Хоть и не любила Добряна Агафью, а силу ее под сомнение не ставила. И Устю в деле видела.
– Беречься будем. Ждать будем. Ох, помогла б Богиня-матушка… ну хоть чуточку.
Агафья спорить не стала. Шагнула вперед, Добряну по руке погладила:
– Ничего, Добряна. Не бойся, одолеем ворога. Знать о нем – уже половина победы.
Утешало мало. Но вдруг?
Утро для царя поздно наступило, уж и полдень минул давно, как проснулся Борис.
Чувствовал он себя премерзко, во рту словно коровы нагадили, голова болела, подташнивало…
– Испей, государь.
Боярин Егор рядом был. Он и принял меньше, и телосложением крепче был, вот и опомнился раньше, уж и в себя прийти успел, и умыться, и даже рассольчику испить.
Борис в рассол вцепился, как в воду живую, в два глотка кубок выхлебал, потом второй. Пошел, голову в бадью с водой сунул, помотал там, выпрямился, воду с волос на пол стряхнул.
– Уф-ф-ф! Благодарствую, дядька Егор.
– Не благодари, государь, хорошо все.
– Не хорошо покамест, – вспомнилось Борису вчерашнее. – Но еще не поздно исправить все.
– Так и исправляй, государь. Пока живы мы – все сделать можно!
И с этим Борис согласен был. Пока живы – сделаем!
– Патриарха позови ко мне, дядька Егор. Всего ему знать не след, да и никому не след, а про развод скажу.
– Гудят палаты, что гнездо осиное. Все обсуждают припадок у царицы да думают, что отошлешь ты ее. Кое-кто считает, что оставишь, потому как любишь без памяти, но мало таких.
– Вот идиоты. – Борис говорил равнодушно и спокойно и даже сам себе удивлялся. В груди, там, где раньше теплое расцветало при мысли о Маринушке, нынче и не было ничего.
Холод и равнодушие.
Красива княжна рунайская, а только красота у нее холодная, недобрая, темная она… Как раньше он ничего не видел? Может, и правда – приворот?
– Ты, государь, переоденься, что ли, поешь чего, а там и патриарху я знать дам, покамест он к тебе доедет, успеется все. Боярам я уже сказал. Что нездоров ты сегодня, что беспокоить тебя не след, и про царицу сказал, одобряют они решение твое.
– Нездоров, да…
Боярин Егор себе ответную улыбку позволил.
– У них такое три раза на неделе случается, и не удивился никто. Поняли все, тем паче – припадок у царицы, решение твое тяжкое – сочувствуют тебе, государь.
– Понятно.
– Еще государыня Любава свою девку присылала, спрашивала, сможешь ли ты принять ее.
– Патриарх сначала, а потом и мачеху пригласить можно.
– Хорошо, государь. Сию же минуту распоряжусь.
Боярин вышел, а вокруг царя слуги завьюжили. Переодеться помогли, влажным полотенцем обтерли, покушать принесли…
Борис жевал и думал, что все правильно.
Погоревал? А теперь за дело!
Заодно доклад о царице выслушал.
Царица себя чувствует хорошо, лекарь ее осмотрел, приступов больше не было у нее. Разговаривать она ни с кем не желает, в боярыню Степаниду коробкой с румянами запустила, а сама молчит. Тоже понятно, не скажет ведь она правду?
То-то же.
Молчит – и пусть молчит. Сама понимает, не на что ей надеяться. Еще Борису ведьмы рядом не хватало! Оно понятно, половина бояр жалуется, что жены у них – чисто ведьмы. Но… Борису-то жаловаться и некому. Разводиться придется.
Патриарх себя долго ждать не заставил.
Пришел, голову склонил, царя благословил.
– Дурные вести до меня доходят, государь.
– О супруге моей?
