- Сам прелесть! Ну, если Ваня, тогда что?.. Небось две ночи поспал бы на полке в вашем нивермаге, то враз узнал бы, что музыкально, а что бабально! Подумаешь, учитель какой! - заговорил паренек обиженно и вытер облизанные пальцы о колени под столом. - На вокзале ночевал под лавкой, так чего ж - к утру убег: холодом пробирает и документы без конца проверяют, гонют на улицу - и все! А какие у меня документы, ежели я беженец? А два раза в комендатуру забирали. То ись сам я просил, чтобы меня взяли - и к начальнику. Чтоб объяснить: в армию, мол, направьте, туда хочу. А они: какая армия, когда шестнадцать годков, двух лет не хватает, и - шасть меня в эшелон к вакуированным, в Казахстан куда-то... Ну, я деру, больно мне надо вакуироваться еще, детей у меня навроде нет, а бабка в Калуге осталась, двигаться ей некуда. Иду вчерась по Москве, жрать хочется и настроение хуже губернаторского, соображаю: чего-то делать надо, иначе все одно вакуируют. А смотрю: по улице бойцы с винтовками поют: "Украина золотая, Белоруссия родная", а усатый старшина сбоку петухом чапает, а сам лицом строгий, а ножки в хромовых сапожках, тоненькие, ровно спички. Я думаю: пристроюсь сзади, может, никто не заметит, в ватниках тоже кое-кто в строю есть. Пристроился, песню стал горланить со всеми, дошел аж до самой казармы. А там во дворе проверять и выкликать по списку начали. Ну, старшина на спичках таращился, таращился в мою сторону, потом ко мне подчапал, усы растараканил: "Кто такой? Откуда? Не наш? Прошу покинуть посторонних строй!" И - от ворот поворот. Иду и думаю: неужто на вокзале опять под лавкой ночевать? А тут около театра вашего, самого большого, какие-то парнишки через дорогу зашмыгали и почему-то мне крикнули: "Айда!" - вроде за своего приняли. Я за ними. В нивермаге вашем центральном двери открыты, никаких замков, а продавцов нет и народу никого. Мы с ребятами на какой-то этаж тихо забрались, где материалу всякого - уйма, вагон и маленькая тележка! Один парнишка, из Можайска беженец он оказался, и говорит: "Мы не воры, мы спим тута. Ты, грит, рулон с шерстью или валюром раскатай, завернись в него и дрыхуна заводи, в рулоне тепло будет!" Две ночи там проночевал, как кум королю. А вчерась всех нас - взашей!..
- Положеньице, - хриплым голосом сказал глыбообразный человек с большим лицом, не отводя сумрачных щелочек-глаз от одной точки на столе, а челюсти его продолжали по-бульдожьи двигаться с заведенной однообразностью.
Все трое посмотрели в его сторону, но тот не обратил на них никакого внимания, механически бросил в рот кусочек черного хлеба и, тупо пережевывая, выдавил тем же охриплым голосом:
- Положеньице...
- Это верно, - вздохнув, согласился белобрысый паренек. - Положение мое хуже телячьего. А что делать?
- Ночной горшок купить, - насмешливо сказал Илья. - А что еще? Эвакуироваться тебе надо с каким-нибудь детским садом. В армию? Не-ет, не возьмут, друг мой Ваня. Два годика ждать придется. Два годика на горшочке посиди.
- Опять? Опять дразнишься? - встрепенулся Ваня и возмущенно заморгал белыми ресницами. - Ты меня за что же так не уважаешь? Морда моя не по нутру тебе?
- Ну, перестань, Илья, подначивать! С какой стати? - сказал Владимир, невольно защищая Ваню, но при его словах "морда моя не по нутру тебе" не сдержал смеха, и этот смех, заразивший Илью и следом самого паренька, произвел странное действие на глыбообразного человека с застывшим взглядом.
Он прекратил наконец работу сильных челюстей, осмысленно поглядел вокруг, и его большое с красными жилками лицо перекосилось.
- Чего ржете, жеребцы? Чему такому радуетесь? - выговорил он злобно. В башках свистит? Подумали бы своими балбешками! - Человек постучал прокуренным заскорузлым пальцем себя по лбу. - Подумали бы, что с вами-то будет, если немец Москву возьмет? Чего хохотаете без толку, когда плакать надо! О матерях бы своих подумали!..
Нет, они не думали ни о матерях, ни о чрезвычайности положения на фронте, ни о крайних обстоятельствах в Москве, не верили в то, что угроза велика и смертельна, не представляли, что немцы могут войти в город, стать хозяевами всех этих знакомых с детства улиц, трамвайных перекрестков, Садовой, Красной площади, Арбата, улицы Горького, Нескучного сада, замоскворецких переулков, знаменитых летом цветущими липами, прохладными задними двориками с сараями и голубятнями... Они не только не могли представить все это в подчинении враждебной чужой силе, но, еще не испытавшие до конца гибельного страха, защищенные неутраченной верой юности, едва терпели сомнение в других, презирая и отвергая слабость, как трусливое малодушие.
- А вы неужели думаете, что немцы Москву возьмут? - спросил Владимир и переглянулся с Ильей, который не спеша курил, выражая позой ленивое хладнокровие.
- Много паникеров развелось, - проговорил Илья, ни к кому не обращаясь. - И все ноют и ноют. Несмотря на приказ коменданта Москвы генерала Синилова - нытиков, шептунов и дезертиров расстреливать на месте.
- Значит, так - издеваетесь, сопляки, герои лопоухие?
