– А шо ты себе думаешь? Юзек оказался немножко рэволюционером и совсем социалистом, а с виду такой приличный молодой шляхтич, с обхождением и воспитанием! Мишенька, представь себе, он был такой умный, шо даже сам окончил гимназию в Вильно. Если бы не этот Феликс, его одноклассник и дружок детства, то Юзек сейчас бы имел уважение у приличных людей и таки хорошую практику в Одессе. Но Юзек выбрал кривую дорожку и пошёл по этапу вслед за своими товарищами. Весной семнадцатого года мой Юзек наконец-то объявился в Одессе, и шо ты Мишенька думаешь? Он стал жить покойно и щастливо радом со своей любимой и любящей Фирочкой? Щас! Он опять начал жить со своей рэволюцией! Ладно бы он жил с ней один. Но он же и нашего Йосю потащил за собой в этот хипишь!
– Мальчик уже оканчивает гимназию, ему остаётся совсем радом и у него уже есть шо впереди. Но тут появляется ево непутёвый папаша и проявляет отцовские чувства в другую сторону. Он и видел-то нашего Йосю два-три раза за все те шестнадцать лет, где мальчик рос под материнским приглядом. Слава богу, сыночка хоть и рос байстрюком, но босяком не вырос. И тут – здрасьте вам! Заявляется папаша, и сыночка уже не в гимназии, а совсем даже в красной гвардии, с алым бантом на груди и револьвертом в кармане.
– И это родной отец! Вместо отеческого внушения к учёбе, сделал сыну заманухес за свой рэволюционный гембель. Летом восемнадцатого года они на минутку вышли из дома по своим рэволюционным делам и с тех пор я больше их не видела. Вей з мир! Зачем я только не послушалась своего папу!
Мама Фира закрыла лицо руками и тихо расплакалась. Я подошёл, молча обнял её за руку и прильнул к тёплому боку. Что может посоветовать ребёнок женщине, оплакивающей свою загубленную молодость? Тут и я «взрослый» не знал бы что сказать и что посоветовать. Разве что посочувствовать, и по возможности разделить её печаль. Так мы и встретили приход Семёна Марковича. Обнявшись, и тихим плачем. Но услышав стук в дверь, мама вытерла слёзы и улыбнулась мне.
– Ничего, Мишенька. Теперь у меня есть ты! Только пообещай мне, шо когда ты вырастешь, и уйдёшь по своим мужским делам, то за маму не забудешь, и всегда будешь возвращаться домой. А я тебя буду ждать!
– Обещаю, мамочка! Я всегда буду возвращаться! – В детстве так легко давать обещания…
Доктор внимательно осмотрел меня всего. Но если мои руки-ноги его внимания почти не привлекли, то рёбра и позвоночник он осматривал и ощупывал долго и тщательно. Особенно внимательно осматривал и довольно болезненно ощупывал голову. Синяк на лице уже сошёл почти весь, и только под глазом оставалась небольшая желтизна, но сам глаз уже потерял свой «вампирский» вид. Помимо гематомы на лице, у меня, оказывается, было и рассечение на затылке. Вот доктор и хмурил свои брови и что-то сердито бурчал себе под нос. Не менее тщательно он осмотрел гортань и даже засунул туда и поковырялся противной железной лопаткой, а потом чуть сам не залез ко мне в рот своими глазами, пытаясь что-то там высмотреть.
Мне стало смешно, я представил, что вот если бы Семён Маркович был крабом, он бы точно свои глаза мне в рот засунул. Увидев моё веселье, доктор поинтересовался, что это меня так рассмешило? Услышав мой честный ответ, он задумчиво пошевелил усами и рассеяно прокомментировал:
– А это было бы неплохо, заглянуть внутрь человека и как следует всё осмотреть. Жаль, это невозможно.
– Почему же невозможно, разве рентген ещё не изобрели? – Я прикусил язык и чуть не взвыл от досады на свою оговорку. Ну откуда ребёнку могут быть известны свойства аппарата, о котором ещё и не все врачи знают? К счастью доктор думал о чём-то своём и на мои слова внимания не обратил, а мама меня не услышала, так как разогревала воду в ванной.
Наконец меня милостиво отпустили в заботливые материнские руки принимать долгожданную ванну. А сам Семён Маркович присел за стол к самовару почаёвничать и почитать купленную по дороге газету. Моя помывка продлилась чуть более получаса, и я получил от неё истинное удовольствие. Меня оттёрли мочалкой и отмыли до скрипа кожи сначала со щёлоком, а под конец помывки и с душистым мылом. Так что после ванной я уже не вонял потом и дёгтем, как старая больная лошадь, а благородно благоухал жасмином. Мои пепельно-серые волосы, очистившись и отмывшись от грязи, вдруг стали золотисто-блондинистого цвета. А длинные космы, свисавшие на плечи, после помывки и сушки свернулись в локоны и кудряшки. Взглянув в зеркало, я чуть не расхохотался. Хоть сейчас фотографируй и приклеивай фотку на грудь вместо значка октябрёнка. Вылитый Ильич в детстве, разве что носик у меня поаккуратнее будет и кудряшки погуще да подлиннее. И залысин нет, а то у Ильича они уже и в детстве были.
Меня одели в обновки и поставили на табурет. Оказалось, что мама сшила мне и кепочку, и прикупила ботиночки. И теперь на пару с доктором они рассматривали меня со всех сторон. Доктор обходил меня по кругу, разглядывая и одобрительно хмыкая, а мама стояла напротив меня и счастливо улыбаясь, утирала слёзы.
