— Мои поздравления тебе, царственный отец-друг, и тебе, деспотина, — поклонился Михаил вдатому отчиму, а после — любимой мамочке. — В день венчания и коронации хочу зачесть вам наставления знатного ромейского полководца, магистра Кекавмена Катакалона, которые он изложил в своём новом трактате «Стратегикон — советы и рассказы»:
«Если имеешь друга в ином месте, и он проезжает городом, в котором ты живешь, не помещай его в своём доме. Если же ты остановишь его в своем доме, то послушай, сколько из-за этого родится неприятностей. Во-первых, ни жена твоя, ни дочери твои, ни мать твоя не будут иметь свободы выходить из комнаты своей и распоряжаться в доме как следует.
А если уже им будет необходимая нужда выйти, то друг твой вытянет шею, устремит на них свои глаза и будет подсматривать, какая у них походка, как они поворачиваются, как подпоясаны, и какой у них взгляд. Просто сказать: будет их оглядывать с головы до ног. Точно также он найдет дурными твою прислугу, твой стол, весь порядок. Еще будет расспрашивать о твоем имуществе: есть ли у тебя то, есть ли другое. Но что много об этом говорить?
Всячески остерегайся клеветы против тебя, каждый день вызывай пред глаза свои картину падения твоего, так как не знаешь, какие козни плетут за твоей спиной дурные люди. Я видел нечто подобное и оплакал жизнь человеческую. А именно, я видел экс- василевса, который некогда был кесарем, поутру, на восходе солнца, — державным василевсом, а в третьем часу дня — жалким и сирым слепцом. Хотя бы ты был первым человеком у царя, смиряй себя и не злопамятствуй, ибо злопамятность ведет к смерти. Уклоняйся от разговоров с людьми беспутными, а когда беседуешь со своими близкими или действуешь против них, то будь осмотрителен».
Я, Михаил Дука Порфирородный, уподоблюсь громовержцу — Зевсу и, как знак почтения к новому отцу и старой матери, прошу принять от меня две золотые чаши с благоухающим медовым напитком, — и трясущееся от страха служанки с поклоном поднесли подарки к молодожёнам.
После последней фразы про Зевса все приглашённые, забыв, что перед императором надо тупо молчать, в ужасе стали перешёптываться между собой. Видимо, начали делать ставки, расправится ли Никифор со своим другом-конкурентом сейчас, на глазах у всех, или из приличия подождёт до вечера.
— Благодарю, сын мой, за добрые слова и щедрые дары, — поморщился Никифор, но медовуху даже нюхать побоялся и обратился к пасынку, — сам не желаешь ли чашу Кроноса17 для настроения испить?
— Благодарю тебя, верховный бог-отец. Не желаю я захмелеть от этого доброго напитка и стать всеобщим посмешищем, как твой фаворит — Фанурий, по прозвищу «Пропойца-Мефисос», за непонятные заслуги получивший должности атриклина твоих званных трапез и препосита твоей священной опочивальни при твоём новом дворе, — едко усмехнувшись, опять поклонился Михаил.
— Не тревожься о пустяках, сын мой. Для того, чтобы тебе допиться до такого состояния и превратиться в вечного алконавта, как Фанурий, потребуется очень много времени. Задумайся, а есть ли оно у тебя? ... Вопрос риторический и философский, — продолжил отчим воспитывать пасынка и, отрыгнув на весь зал, приказал, — пей. Или Нашей Царственности повелеть друнгариям, стоящим подле моего трона, немного вдохновить тебя?
— Не утруждайся, отец. И перестань тревожиться о таких пустяках, а то у тебя от страха корона с царскими пропендулиями с головы на пол покатится, — взяв у служанок подарки, засмеялся Михаил и залил в себя содержимое обеих чаш.
Мама Дуня в это время сидела на троне с отсутствующим видом и считала мух, размышляя о чём-то своём.
— Следующий, — хлопнул в ладоши Никифор, и Михаил вышел из зала, решив не оставаться на банкет.
«После такой выходки Михаил Дука скоро ляжет в порфировый саркофаг в новых пурпурных туфлях, и тогда ему окажут достойные почести и обуют в царские регалии сразу обе ноги», — подумал я.
Затем приглашенные снова дарили подарки и произносили хвалебные тосты.
Когда наконец-то позвали пожрать, то оказалось, что нас посадили за стол почти под носом у Никифора.
Слуги расставили золотую посуду, вазы, чаши для вина, серебряные и костяные приборы, а после этого стали завозить в зал еду на скрипящих повозках, покрытых цветастыми пурпурными тряпками.
Никифор расщедрился и заказал для нас печёных журавлей и павлинов, фаршированных непонятной массой; суп из артишоков, помидор и бычьих хвостов; жареные щупальца огромных осьминогов и ноги крабов; тарелки с устрицами, морскими ежами и чернилами каракатицы.
На банкете первым номером выступил придворный поэт Филомел Авций, по его словам, не спавший три ночи, чтобы сочинить Никифору длинное послание в стихах. Авций толкал свою речь минут двадцать, умудрился перечислить прошлые и будущие заслуги «небожителя» перед Ромейским Государством.
Потом вышли шуты, которые показали клоунаду с церковниками и еретиками в главных ролях, причём последние в итоге оказались облитыми помоями и связанными, сидя на вислоухих осликах задом наперёд.
