Порой в предрассветной тьме Фрир настолько забывал о своей ноше, что ему казалось, будто он один. А потом, продираясь сквозь колючие заросли, вдруг снова замечал, как медленно он тащится, и его охватывал страх — противный, безотчетный. Попасться врагу в таком положении, безоружным, связанным по рукам и ногам! Бывало, он задавался вопросом, долго ли может один человек скрываться в джунглях и не быть пойманным; он даже подумывал, не произвести ли такой опыт. А теперь он знал, что, если бы зависел только от себя и руки его не были бы связаны, то он был бы в этом огромном лесу как дома. Им его никогда бы не поймать. Если б он зависел только от себя!
Раз Тину негромко вскрикнул, и Фрир понял, что слишком сдавил ему ребра, видно, мальчику трудно дышать.
— Прости! — пролепетал он ненужные извинения. Боже мой, зачем он позволил Тину идти с ними!
И неужели это просто глупость, что он не желает примириться с фактом, совершенно бесспорным для Лига, — с тем, что они и не собираются тащить Тину до Парам Велора? И не станут добираться с ним до места, где ждут остальные. Но мысль о том, как легко примирился с этим Анг, приводила его в ярость и вызывала чувство протеста. Идти еще далеко; но весь путь состоит из отдельных усилий, вот таких, как сейчас. Надо только быть готовым ко всем трудностям, вновь и вновь раздвигать стену колючек и лиан и ни о чем другом не думать. И он это сделает. Должен сделать.
Незадолго до рассвета он заметил, что Тину уже не висит на нем мертвым грузом: мальчик двигал ногами в такт шагам, стараясь облегчить ему ношу. А немного погодя Тину настолько пришел в себя, что, кажется, стряхнул лихорадочный дурман и уже не бормотал в забытьи, а проговорил отчетливо:
— Ты считаешь, что я не должен был проситься добровольцем. И жалеешь, что взял меня.
— Я считаю, что должен был тщательней продумать операцию, вот и все. Как рука?
— Ничего не чувствую.
— Этого-то я и боялся. Когда спустимся в долину, я ослаблю бинты и разотру руку. Знаешь, нам повезло. Я уже думал, что пуля задела артерию.
— Это было бы лучше.
— Я лишился бы своего лучшего ученика.
Еще через час они услышали шум бегущей воды: это из ущелья катился поток — остатки недавнего ливня. Фрир устроил Тину как можно удобнее, снял повязку, осмотрел, нет ли на ней свежих пятен крови, и осторожно растер руку от кисти до локтя.
Незаметно подкралось утро, неслышно втиснулось между землей и плотной массой облаков, все еще клубившихся над горами. Было вокруг что-то гнетущее — куда ни глянь, всюду унылое серое безмолвие. И ручеек, журчавший для них одних, струился почти безгласный и такой одинокий.
Фрир взял фляжку и пошел за водой: поток дерзко бежал своим путем, виляя меж стволов, словно решил проложить новое русло в лесу, где никогда не было никаких рек. Вода была слишком грязна для питья; он вырыл ямку в нескольких футах от края и подождал, пока она наполнилась прозрачной жидкостью.
Тину пил жадно, лихорадочно; потом Фрир уложил его отдохнуть немного перед дорогой.
— Я все пытаюсь понять… — глаза мальчика были закрыты, он глотал слова, едва шевеля вялыми непослушными губами, — целый час все пытаюсь понять, то же все-таки заставило меня участвовать в борьбе. — Он с усилием поднял голову и добавил почти с отчаянием: — Я должен вспомнить, что же это было.
— Я знаю, что это было, — сказал Фрир.
Он понял. Понял с первого же слова и внезапно осознал, почему он сразу заметил Тину, почему его потянуло к мальчику, почему, наконец, он находится с ним здесь, сейчас, пытаясь обмануть обстоятельства, которые обрекли его на гибель. Ведь они одинаково мыслят, у них одна судьба.
— Я знаю, что это было, — спокойно повторил Фрир. Идея. Послушай, Тину. Оказалось, что в Армии Свободы есть два типа людей — как и в любом прогрессивном движении, едва дело доходит до схватки. Одни спрашивают себя, почему они участвуют в движении, другие не задают никаких вопросов. Те, кто спрашивает, действуют во имя идеи, ради которой возникло движение. Другие не нуждаются в идее. Они просто служат ей с самого начала. Их увлекает за собой поток событий. Ты слышишь меня, Тину?
— Да. Ты имеешь в виду таких, как Тек.
— Вот именно таких, как Тек. Но те, которые присоединились к движению во имя идеи, оказываются в странном положении. Они все время спрашивают себя, действительно ли это движение таково, каким они себе его представляли, когда вступили в борьбу. Ты понимаешь меня? Тину кивнул.
— И кто же прав?
— Если движение победит, дело найдется и для тех и для других. Но различие между ними остается. Оно неизбежно до тех пор, пока те, кто движим идеей, не перестанут задавать себе вопрос, а те, кого несет волной событий, не овладеют идеей. И я хочу, чтобы ты знал, что я такой же, как и ты. Я тоже порой спрашиваю себя, почему я вернулся сюда.
— В чужую страну… — прошептал Тину.
