— Пожалуй, это мысль. В конце концов мы, как и вы, берем на себя обязательства. Я тоже подпишу. —
Он вынул из кармана самописку. — Хотите прочитать внимательнее?
— Зачем? Чтобы сохранить иллюзию полноправного участия в сделке? Чтобы было похоже на ваши знаменитые контракты, заключенные по доброй воле?
Он долго держал ручку, лежа с закрытыми глазами и горько сжав рот. Потом — резкий росчерк пера. Когда он протянул назад бумагу, Томаса поразила ненависть, горевшая в светлых глазах.
— Теперь убирайтесь! — сквозь стиснутые зубы. — Убирайтесь и оставьте меня в покое!
Возвращаясь к себе завтракать — слуга приносил утром еду на дом, — он сжимал в руках реальное доказательство успеха и мог, наконец, позволить себе самодовольно улыбнуться. Сегодня радость его не была омрачена жалостью, как вчера ночью, когда выбор был хоть и предрешен, но еще не сделан, и Фрир мог избежать западни, куда его завлекли, сыграв на его лучших чувствах. Теперь этот человек уже не казался Томасу таким грозным противником. Это несколько умаляло победу, зато придавало уверенность в себе. На протяжении своей карьеры он несколько раз был на грани того, чтобы подать в отставку в знак недоверия к режиму, которому служил. Теперь он увидел воочию, что бывает, если человек доводит до крайности оппозицию к тому обществу, в котором живет: наступает время, когда и новая вера покажется сомнительной, и в конце концов человек столько раз меняет убеждения, что и следа не остается от чести и совести. Он, Томас, может поздравить себя с тем, что всегда держался в границах дозволенного законом протеста.
Накануне Томас отослал рапорт о согласии пленного участвовать в переговорах о перемирии. Теперь оставалось только ждать, что прикажут делать дальше. Пленного, вероятно, отправят под конвоем в Рани Калпур, чтобы проинструктировать, прежде чем послать в джунгли; Томас рассчитывал его сопровождать: вполне логично, если именно ему поручат завершить намеченный план. По правде сказать, он надеялся, что благодаря роли, которую он сыграл в этом деле, ему уже не придется возвращаться в Кхангту и на его место назначат другого.
А пока что можно было с удовольствием вспоминать, что где-то в верхах циркулирует толковый отчет о благополучном исходе допроса.
Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Шэфер с двумя констеблями из местных жителей.
— Привет, — Томас удивленно поднял бровь. — Где вы пропадали последние дни?
— Работал, — коротко ответил Шэфер.
Туземные полицейские встали у стены по обе стороны двери и вытянулись, как карикатуры на солдат, стоящих по стойке «смирно».
— Позовите вашего клерка, — сказал Шэфер.
— Зачем? — Томасу не понравилось это вторжение.
— Позовите, и все.
Из соседней комнаты своей обычной семенящей походкой вышел Сен и застыл на месте, увидев Шэфера.
В кабинете вдруг стало совсем тихо, кружение вентилятора только усиливало безмолвие — назойливый гул напоминал скрип механизма вселенной, который всегда слышен, если смолкают случайные шумы.
Шэфер стоял у края стола, не спуская глаз с маленького толстяка, и нарочно длил паузу, стараясь сделать ее как можно более зловещей; и она становилась зловещей, так как он распалял себя, превращаясь в зверя. Под этим ледяным взглядом широкая улыбка Сена постепенно линяла, пока не исчезла совсем. Наконец искусственно вызванная злоба начала действовать. Шэфер сделал три больших шага, все ниже наклоняя голову по мере того, как сокращалось расстояние между ним и Сеном. Огромная рука вздернулась и застыла — Томас с ужасом приготовился услышать звук удара, — потом резко качнулась и, набирая силу, с маху обрушилась на щеку Сена.
Томас видел, как пухлые щёки сморщились, точно у сжатой резиновой куклы, очки с толстыми стеклами слетели на пол. Сен машинально нагнулся и стал шарить по полу. Шэфер поднял толстую, как полено, ногу и вдавил стекла в тростниковую циновку. Потом протянул левую руку и рывком заставил Сена выпрямиться. Снова медленно отводится назад рука, снова сильный тупой удар — и брызги пота на миг повисают в воздухе. Наконец Сен на ногах, он стоит, подслеповато моргая. Близорукие, совиные глаза полны слез, ручейки бегут по круглым щекам. Из сморщенных губ вырывается тихое хныкание. Томас при первом ударе привстал со стула, да так и замер на полусогнутых коленях, опершись о стол кончиками пальцев.
— Что это значит? — Он выпрямился.
Шэфер оглянулся через мясистое плечо.
— Он — один из них, вот и все. Я выследил его по листовкам, он их распространял с месяц назад.
— Вы, наверное, ошибаетесь.
— Черта с два я ошибаюсь! — рявкнул Шэфер. — Это вы ошиблись.
Он повернул Сена кругом, велел засадить его за решетку и толкнул с такой силой, что тот чуть не разбил себе лицо, если бы полицейские не подхватили его.
Самым отвратительным в этой мерзкой сцене показались Томасу рожи полицейских, когда они, ухмыляясь, избивали Сена, делая вид, что он оказывает сопротивление.
— Не верю! — сказал он, когда арестованного увели.
