Японка долго орала на меня – а я думала только о том, что самое узкое место фьорда осталось позади. Моё место. Моё особенное место. Я смотрела, как оно удаляется, – и ненавидела её белое платье. Мне не было жаль денег, которые пришлось отдать ей за камеру, но было жаль всех тех часов, которые я потратила на дорогу.
Кости в рюкзаке давили на спину.
– И что ты там делаешь, в этой Норвегии? – позвонила мама.
– А ты что там делаешь? В этом году, надеюсь, уже поедешь с караванщиками?
– Отстань от меня с этими караванщиками.
– Ты уже шесть лет не ездила.
– А на чём я поеду?
– Найди ключ от гаража, садись в «Ниву» и езжай.
– Я не знаю, где ключ.
– А ты искала? Вы с отцом с весны начинали к каравану готовиться. Ты всегда весь год ждала сентября.
– Пенсию дождалась – и хорошо. Куда мне ехать в таком возрасте?
– Ты же через Волгу семь километров по льду ходила.
– Ноги другие были.
– А остальные из каравана поедут?
– Поедут. Так и мотаются каждый год. И Любка. И Егор. Все поедут. Звонили недавно опять. Я им сказала – мне ехать не на чем.
– У Любы большой фургон.
– Она предлагала. Но он воняет старой псиной.
– Ты что, так ей и сказала?
– А что такого? Ты же меня знаешь. Любка ещё чеснок жрёт на завтрак, обед и ужин. В этой вонючей душегубке я не поеду. Она с овчаркой в одеяле спит. Будет на меня чесноком дышать.
Остаток пути до Флома я просидела внутри парома у грязного окна. За ним пульсировали редкие деревни с красно-белыми домами – квадратными насекомыми, ползающими по зелёной траве. Остановившись у одной из них, паром поднял нос и выпустил синий «Форд» – сбежавший из коробка жук. Работники парома выгрузили на берег старую мебель: шкаф с болтающейся дверцей, деревянный стул, холодильник, тумбу и большой мешок. Мы уже отплывали от берега, а вещи всё стояли на берегу. Ветер трепал дверцу шкафа, и я ждала, когда она отлетит. Из крайнего белого дома вышла полная женщина и направилась к куче. Она взяла мешок и бросила его у своей веранды. Дотащив стул, она принялась за тумбу, кое-как допинав её до дома. Подошла к шкафу, сняла резинку с волос и закрепила дверцу. Повалив шкаф набок, попробовала сдвинуть его с места, но ничего не вышло. Прохожий жестом показал, что шкаф лучше двигать с другой стороны, и удалился. Сделав ещё одну попытку, женщина пнула шкаф и села на него, уставившись на холодильник. Паром удалялся от деревни, и я видела только осунувшийся силуэт женщины, слившийся со шкафом. Он не двигался. Как и вода во фьорде, где шевелился только паром.
Мы идём вокруг бассейна с большими запотевшими окнами, почти стенами. Бабка с внуком – впереди, я сзади. Огибаю бассейн круг за кругом, чтобы хоть немного побыть у воды.
За стеной слышу плеск. Слышу хлор. Шум Волги выходит через вентиляционные турбины бассейна.
Родители приезжают на машинах. Привозят детей. Увозят. В окнах гимнастического зала на втором этаже мелькают булавы, обручи и скакалки, которые бросают в воздух невидимые дети. Бабки и матери толпятся у двери, ожидая, когда появится ребёнок. Отцы сидят в машинах.
В бассейне плещется Волга, у которой выросли их предки, и предки их предков. Водили детей к реке купаться. Стирали в прорубях. Ловили рыбу и большую, и малую.
Велика была им река: другого берега не видать.
То, что в невод попадалось, делили на всех. Семьи были большие, детей по восемь.
Детей в бассейны не водили, водили к реке. А потом дети уже и сами ходили. Никто за ними не приходил, не встречал никто на берегу. Вечером возвращались с реки загорелые и уставшие. Вечером ели рыбу и ложились спать.
В один закат показался рядом ежевичный остров.
Видел ли его кто-то на берегу, кроме меня, – не знаю. На берегу уже никого не было, спросить не у кого.
На соседской деревянной лодке плыть туда минут десять, но надо грести. Смогу ли я грести, когда мне двенадцать лет? Я села в лодку и попробовала вёсла на вес. Тяжёлые, но поддающиеся. Придремав на берегу, лодка не хотела двигаться с места. Пришлось вылезти и дёрнуть её. Она проснулась и закачалась. Я оттолкнулась вёслами от песка и поплыла к острову.
Берег не становился меньше – только дальше и пустыннее. Я быстро. Соберу ежевику – и назад. Солнце ещё не садится.
Руки устали, в них не было силы. В них не было рыбацкой ловкости, было любопытство.
Остров розовел уже близко – то ли от поспевшей ежевики, то ли от заката.
До этого я ни разу не была на острове, только на материке. Не знала, как с островом обращаться. Ведут ли острова себя так же, как материки? Или по-другому? Что там – под островом? Река или песок? Или он вертикален, и там – под рекой – тоже усеян ежевикой? Или он медленно плывёт? Или мы все плывём вокруг острова, а он стоит на месте?
