В ванной ещё дышит пена, смытая с тела Алеша. Я быстро принимаю душ и возвращаюсь в свою комнату с балконом на втором этаже. Гора на месте и не собирается нарушать границы. Алеш уже уснул внизу – а я то и дело выхожу на балкон, чтобы проверить, не идут ли горы к дому. Только ложусь в кровать – слышу звуки шагающих глыб. Грохот медленно приближается, сейчас раздавит. Надо было продолжить путь под дождём – сейчас бы уже завершила ритуал и вернулась в Любляну. Горы темнеют на глазах. Снова трясутся руки. Ещё половина таблетки атаракса, чтобы скорее вырубиться.
Кира?
Ты ещё на озере?
о чём ты думаешь, когда темнеет, Эверетт?
Если я замечаю, что темнеет,
представляю разные места, —
такие, как это озеро, – и думаю,
каково им в темноте.
Чувствуют ли они темноту.
Если не замечаю, то об этих местах забываю.
Иногда я чувствую, что я темнота и есть,
что между ней и мной нет границ.
Мы, наконец, увидимся утром?
никогда не могла понять:
темнота каждый день приходит одна и та же,
или каждый раз – новая?
когда темнеет,
я вижу места, которых нет.
которые могли бы быть,
но ещё не появились.
начало темноты тем и хорошо,
что в нём – всё не ясно.
это неясное набухает в темноте,
а утром его уже видно.
С чего ты решила, что их нет, Кира?
Я видел много мест,
которых нет на карте.
Темнота – одна и та же,
она длится.
Её то видно, то нет.
Ночую в палатке.
Скидываю геолокацию,
приходи.
Он что – правда думает, что я приду ночевать к какому-то незнакомцу в палатку?
…Утром горы возвращаются на место. В начале дня озеро наполнено не водой, а облаками. Пробитые горами, они висят совсем низко.
Алеш уже ушёл. В двери он оставил записку – написал, что я могу забрать его кепку, лежащую на столе.
Выхожу из дома и сажусь на ступени, уже тёплые от солнца. У соседнего дома стоит белый «Опель». Седой мужчина играет на гитаре, которая звучит как чужая. Он снова крутит колки, но мелодия дребезжит. «Опель» с открытым багажником и распахнутой задней дверцей наполняется сентябрём.
Я решила не бросать ключи в почтовый ящик, а занести их Йоже в гостилну и выпить кофе.
– Ещё на ночь не останешься? Сегодня нет заезда. Скину до тридцатки.
– Нет. Хочу побыстрее обойти озеро.
Йоже подходит ко мне, снимает кепку и бросает её на пол.
– Этот идиот опять ошивался в моём доме? Я же говорил, чтобы ноги его там не было!
– Алеш попросил разрешения переночевать.
– Так он ещё и ночевал там?
– Он сказал, что это его дом тоже. Дом его отца.
– Ты не знаешь, о чём говоришь! Это дом моей матери! И ему там делать нечего. Особенно после того как он привёл туда эту потаскуху, пока мать была в отъезде.
Отшвырнув фартук, Йоже опускается на стул.
– Прости, я не знала. Он сказал, что это дом его отца, и он тоже имеет на него право.
– И жратву всю смёл из холодильника? Если бы мог, перенёс бы этот дом на своих руках хоть в Рибчев Лаз, хоть в Старую Фужину. Только бы его не видеть. Теперь снова менять замок. Любые щели найдёт, чтобы пролезть!
– Может, вам поговорить?
– Обойдётся.
– Возьму орех?
– Он не раскалывается.
– Другой возьму.
– Этот тоже.
– Вся банка орехов, что ли, не раскалывается?
– Да. Если орех не раскалывается, кидаю его в эту банку. Не знаю, что с ними делать.
– Или расколоть, или выбросить.
Я оставляю деньги за кофе на столе и возвращаюсь на берег озера.
К морю нужно ехать в марте. Когда сильный ветер – и название «Северное» становится холоднее. Когда даже представлять не хочется, какая курортная жизнь здесь – на широком песчаном берегу – разворачивается летом.
Проглядывая сквозь снег, песок отдаёт ему временную власть, понимая своё постоянство. Красные стулья под крышей пирса смотрят через стеклянные стены кафе на воду и не ждут начала сезона. То ли белая морская пена, то ли жидкий снег, взбитый ветром. Чайки принимают ледяные ванны, не обращая внимания на собаку, сорвавшуюся с короткой хозяйской цепи.
