В этой пропаренной тишине, спустившейся с замкового холма, мы сидели молча, смотрели на пустые рельсы и слушали, как дикая виноградная лоза елозила по плитке. Изредка смотрительница вставала, встречала проходящие поезда, курила, исчезала в каморке и возвращалась в кресло. Жара не располагает к лишним движениям. Может, следующий поезд выберет другой маршрут, чтобы смотрительнице снова не пришлось вставать с этого прохладного кресла, устроенного на сквозняке?
На станцию пришёл пожилой мужчина и бухнулся в соседнее кресло. Они со смотрительницей обсуждали работу в соседнем городе. На минуту замолкнув, посмотрели на меня и, решив, что я не понимаю по-словенски, продолжили разговор. Два часа длились как целый день.
Наконец, поезд на Любляну появился, и я вошла в пустой вагон. За весь путь в поезд сели только подростки со смартфонами, из которых доносился рэп – то на словенском, то на русском языке. Юность болталась по вагону, ударяясь о воздух, залетавший в открытые грязные окна.
Поезда – всегда голодные гусеницы, питающиеся расстояниями.
Тишина у озера Бохинь не так густа, как в Штаньеле, и здесь идти легче. С утра от сентябрьской воды столько прохлады, что замерзаешь.
Эверетт так и не ответил на моё прошлое сообщение. Может, он уже уехал с озера? Зачем мне знать, здесь он ещё или нет? Это просто человек, который оказался в том же месте, в то же время, что и я. Он видит то же озеро, те же деревья, те же указатели, но свернуть может совсем в другую сторону. И жить может совсем в другую сторону.
Сзади – никого. Воде не нужны свидетели. Даже когда смотришь прямо в неё, она показывает тебе тебя, а не себя. Твоя роль – отражаться, а не отражать, и эта роль – вовсе не главная. Но даже с этой простой ролью – не справляешься.
В том месте, где живут малоротые,
темнеет не каждый день.
Темнеет раз в неделю.
И тогда они сомневаются.
есть то, в чём малоротые не сомневаются?
В ветре.
Они говорят, ветер – самое надёжное,
что может быть.
Когда дует ветер,
они перестают говорить – и слушают.
Перестают сомневаться.
когда дует ветер,
из леса поют
какую-то считалку
А что, если из леса поют – тебе?
Кира?
Давай так: ты можешь
постоять на месте хотя бы час?
Чтобы я догнал тебя,
и мы, наконец, увидели друг друга?
нет, я не могу останавливаться.
Запиши хотя бы свой голос на диктофон
и пришли мне.
голос – это больше, чем фотография.
Мне даже нравится,
что ты не присылаешь своё фото,
свой голос.
Когда ложится снег,
я всегда иду по чистому месту,
там, где ещё нет следов.
Кажется, что под ним нет земли.
Что под ним – воздух.
По крайней мере,
у меня есть твой камень.
Пробую его на вкус,
облизываю.
Из шершавого
он превращается в гладкий.
Я знаю: когда трогаю камень —
он становится тобой.
я не камень.
Снег идёт только когда нужно.
Всё, что ты слышал в детстве про снег, – неправда. Не лежи на снегу – заболеешь. Не ешь снег – на него собаки ссут. Не кидай снег другу за шиворот. Не кидай.
Так говорили те, кто снега боялся. Те, кто всегда ждал лета, чтобы не думать о снеге. Но как только лето приходило – они вспоминали о снеге. О звере, который живёт в этом снегу. Который однажды перевернул санки, когда дед катил их с горы, и оставил под твоим глазом фингал.
