Чупа-чупс застыл в левом углу рта.
– Слушай, а от облысения эти талисманы помогают?
Гарри наклонился, поднял волосы и показал лысину.
– В прошлом году заметил. Никакие мази не работают.
– Вообще – да. Бабушка говорила, что свиные кости помогают от облысения.
Чупа-чупс метнулся вправо.
– У тебя же их там много.
Я достала свиную кость из мешка и отдала её Гарри.
– И как это работает?
– Просто носите с собой.
– Где?
– В кармане. Оно работает, только если носить при себе, понимаете?
– И как часто надо – ну, это… заряжать?
– Раз в год достаточно. Я вчера не успела зарядить, поэтому вам придётся сделать это самому.
– И как я должен это сделать?
– Де́ржите кость над рекой Уэнсум и мысленно наполняете её энергией воды.
– Долго?
– Минут пять.
– А под краном нельзя?
Гарри спрятал кость в карман, пригладил волосы на лысине и пожелал хорошего полёта. Я пересчитала кости – мои рёбра на месте, не считая одного. Взвеси от костей в мешке прибавилось, скоро они превратятся в крошку. Что они там делали во время экспертизы? Жевали их?
Аэропорт – самое жестокое место. Когда у меня есть время, обязательно остаюсь на несколько часов в аэропорту – и брожу по нему; даже сажусь редко: хочется набродиться по огромным терминалам – то ли с окнами, то ли с небом вместо стен, – слушать колёса чемоданов, вдыхать эту невыносимо тошнотную парфюмерию из дьюти-фри, ловить ртом мелкие вздохи чужого кофе, разглядывать вылетающих, ещё с большей жаждой – прилетевших.
Свет сначала рассеивается по терминалу, отчего теряешь пространство, но потом вдруг казнит всё, что прилетело внутри тебя – оттуда, где и время другое, и вода, и воздух, и ты. Он обрубает тебя до состояния, в котором отсюда же вылетаешь, ставит тебя в тот же скелет (по размеру ли теперь?). В панике хочешь взять билет куда-то ещё и улететь, лишь бы не стоять в этом идущем из окна потоке, стирающем тебя, не останавливаться.
Некоторые места слишком быстро становятся твоими, и тогда из них хочется бежать. Клаустрофобия от самой себя. Едешь в лифте, но этот лифт – ты сам и есть. Жмёшь кнопки, лифт останавливается на разных этажах, а дверь – не открывается.
Идти – всегда двигаться к точке, с которой начал.
Я смотрю на людей, бредущих вокруг Бохиня, на каякеров, на детей в прохладной воде. Постоянство озера воспринимается как должное.
Моя бабушка держала дома трёхлитровые банки с водой. Говорила: в доме должна быть вода, мало ли что. Раз в неделю я помогала ей менять воду на новую, а старой мы поливали цветы.
Люди держат озеро про запас в этой прозрачной банке между гор, зная, что сюда можно вернуться в любой момент и напиться, даже если во всей стране отключат воду.
По Бохиню медленно движется мужчина на оранжевом каяке. Весло его идёт ровно, не отталкиваясь от воды, а пытаясь совпасть с её незаметным движением. Развернувшись к берегу, мужчина расстёгивает шлем и смотрит на меня.
– Не боишься мозоль на заднице натереть?
– А ты?
– Я пластырь наклеил. Большой. Спускайся, поплаваем.
Я встаю и иду вдоль озера дальше. Мужчина плывёт за мной.
– Вода тёплая, прыгай!
– На берегу больше возможностей для манёвра.
– Боишься воды?
– Ты можешь плыть только туда, куда тебя пустит вода. Если озеро кончится, придётся сойти на берег. А на берегу я сама выбираю, куда идти. Могу здесь остаться, могу дальше пойти, могу сесть на автобус и уехать.
– Тогда почему ты ходишь вдоль воды? Я уже видел тебя – на том берегу, вчера. Сидела как статуя.
Скидываю сандалии, забегаю в воду и отталкиваю его каяк от берега. Много болтает.
Вода в озере тёплая. Не хватает за ноги, а обволакивает их.
Оранжевый каяк уже превратился в штрих. С какого-нибудь дрона я тоже сейчас – точка на озере. Время от времени хорошо запускать личный дрон, чтобы посмотреть на себя сверху – и понять, где находишься.
Справа – седой мужчина метра два ростом и его жена, едва достающая мужу до плеча. Он сидит на раскладном стуле под деревом, она снимает его на телефон, морщась от солнца.
– Выпрямись! Как ты сидишь? Ты оперный певец – или кто?
– Оперный певец на пенсии.
– Что дети скажут, когда посмотрят?
– Что не зря дали нам денег на дом в Бохине.
– Говори с улыбкой. Скоро место на телефоне закончится.
– Не перебивай рассказчика!
Он достаёт из кармана листок, разворачивает его и пробует горло.
– Ты что, по бумажке будешь читать?
– Ты докладчика не перебивай. Голос уже не тот.
– Конечно, не тот, – дымишь как паровоз!
– Дымишь – это ты на кухне, вечно всё подгорает.
– Ты детям расскажи, чем ты занимаешься.
– Мы что, не могли это дома снять?
– Тут красиво: озеро, пейзаж…
– Готова?
Он выпрямился, откашлялся и посмотрел в камеру телефона.
– Дети, привет. У нас всё хорошо. Если бы ещё ваша мать не орала как сумасшедшая, было бы совсем хорошо.
– Так. Давай заново. Читай лучше по бумажке.
– Вы спрашиваете, что мы делаем на пенсии, – он показал исписанный листок. – Вот, я записываю все дела, которые делаю по дому. Их уже пятнадцать.
– Ну, давай, читай свои подвиги Геракла.
