Телефон моргал красным. Четыре неотвеченных вызова от Леона Новинского. “Завтра перезвоню”, – подумала Юлита, надевая теплую пижаму. Она легла в кровать, но чувствовала, что не заснет, что слишком много мыслей клубится в ее голове, поэтому включила ночник и достала ежедневник Бучека. Переворачивала страницы, по три раза перечитывала каждую запись, проверяла фамилии людей, с которыми он встречался. Актер, актриса, актер, какой-то священник, миллионер и филантроп, еще один актер. Записи, репетиции “Нетландии” в детском театре, поездка на фестиваль. Все это ей никак не помогало, ни к чему не приближало.
Отчаявшись, она бросила дневник в сторону. Он ударился об стену и упал на пол, открывшись на самом начале, на календаре за 2018 и 2019 годы, двадцать четыре месяца в плотной таблице, названия месяцев и дней недели, напечатанные малюсеньким шрифтом, на двух языках, по-польски и по-английски. Некоторые даты были легонько подчеркнуты карандашом: наверное, чьи-то дни рождения, годовщины. Но почему Бучек подчеркнул букву Y в слове
– О, черт… – прошептала Юлита. – Не верю, просто не верю…
Она подскочила с кровати. Открыла сумку и перерыла ее содержимое в поисках ручки. Ручка куда-то запропастилась. Юлита заглянула в ящик стола: какие-то провода, флешки, запутавшиеся в гордиев узел наушники, но ничего, чем можно писать. Она выругалась себе под нос, схватила ежедневник Бучека и помчалась в гостиную, чуть не упав на повороте.
Раньше Магда хранила ручки в стакане возле домашнего телефона, но год назад она от телефона избавилась, стакана тоже нет… Да и вообще, кто в наши дни пользуется ручками?! Она огляделась по сторонам, и наконец ее взгляд упал на маленький белый столик у стены, творческий уголок Саши и Войтека. Юлита достала из стоявшей рядом корзины листок бумаги, на котором один из детей нарисовал нечто, напоминающее корову на мотоцикле, и фиолетовым восковым мелком выписала подчеркнутые Бучеком буквы и цифры:
l12muifye5m4ldjz
“Абракадабра какая-то, – разочарованно подумала она, сложив бумажку в четыре раза. – Опять мимо”.
Когда на часах высветились цифры 02:45, прозвенел будильник. Прокурор Бобжицкий встал с кровати, осторожно выскользнул из-под одеяла, чтобы не разбудить спящую на нем собаку, набросил на плечи халат и вышел из спальни. Сначала он включил чайник и заварил себе чай: черный с ложечкой меда. Потом пошел в гостиную и тщательно зашторил все окна, а затем включил телевизор на ненастроенный канал. На экране мельтешили снежинки, из динамиков доносился едва различимый статичный треск. Прокурор Бобжицкий включил громкость на максимум. “Так лучше”, – подумал он, после чего открыл стоявший в углу шкафчик и достал из него мобильный телефон: старая неудобная модель. Сим-карта на чужую фамилию. Он включил его, а затем набрал по памяти номер с австралийским кодом, плюс шестьдесят один, и кодом штата Квинсленд, ноль семь.
После пяти сигналов в трубке раздался мужской голос. Майкл Шабала, прокурор, с которым они познакомились на конференции Международной ассоциации прокуроров в Дубае несколько лет назад.
– Алло?
– Привет, Майкл. Это Цезарий. Меня слышно?
– Немного трещит, но слышно, да.
– Как дети?
– Хорошо, спасибо.
– А Саманта?
– Еще лучше. Передает тебе привет. – Бобжицкий услышал на заднем плане крик попугаев: должно быть, Майкл вышел из офиса пообедать. – А теперь давай ближе к делу, потому что я не верю, что ты звонишь с другого конца света, чтобы узнать, как дела у моей семьи.
– От тебя ничего не скроешь, – согласился Бобжицкий. – Хотел попросить тебя об услуге.
– Понятно. В чем дело?
– Ты можешь связать меня с кем-нибудь из группы “Апория”?
Стало тихо. Если бы не крик попугаев, Бобжицкий бы решил, что связь прервалась.
– Они временно приостановили свою деятельность, – ответил наконец Майкл. – Временно, пока комиссия не завершит расследование. Знаешь, их последняя операция… Было много споров, сомнений, СМИ раздули скандал…
– Я слышал.
– И поэтому они теперь не могут участвовать в международном сотрудничестве. Понимаешь?
– Понимаю. И именно поэтому звоню тебе.
Тишина. Вздох.
– Ладно. Давай сделаем так. Пусти это по официальным каналам, а я посмотрю, что можно сделать.
– Дело как раз в том, что я не могу.
– Что, прости? Что-что?
– Я не могу действовать по официальным каналам.
– Серьезно?
– Серьезно. Если я подниму шум, меня сразу уволят.
– Как это уволят? Прокурора нельзя просто взять и уволить.
– В Австралии, может, и нельзя. – Бобжицкий переложил телефон в другую руку. – Ну так как? Поможешь мне?
– Эх… Твое дело… Это что-то, чем занимается “Апория”?
– Не знаю. – Прокурор уставился в мерцающий телевизор. – Возможно. Скорее всего.
Пауза, треск, крик попугаев.
– В таком случае я сделаю все, что в моих силах.
Юлита рылась в корзине, обклеенной листочками с огромными буквами “СКИДКА! 50 %”. Вздохнула. Больше подошла бы этикетка “ОСТАТКИ” или “ОБЪЕДКИ”: пачка сосисок, срок годности которых истекал завтра, помятая бутылка с йогуртом, рваная коробка с плавлеными сырками.
