Однако что это за чудеса? Ведь как рукой сняло. Как рукой. И не для красного словца. А точно как рукой. Вот ведь а-а. И ни тебе головной боли, ни запаха. Это что же такое – похмельный эликсир как-то, что ли? Так ведь это изобретение, пожалуй, на Нобелевскую потянет. Ведь он с утра себя чувствовал прям как изгой этого мира, а через пять минут – словно царь его. Подобный псевдобиблейский стиль мысли был присущ Павлу в минуты частых застолий и, будучи придельным дурновкусием, вызывал неизменный восторг у его собутыльников. Вот и теперь мысль о компании, вызванная внутренней фразой, нашла отклик в его душе. Павел, опять же внутренне, пригляделся. Душа была отдохнувшей и чистой, как после недельного воздержания. Грязные потеки на ней, столь характерные для следующего дня после гужева, отсутствовали напрочь. Внутренняя изжеванность, усталость сознания и тихий скулеж раскаянья, ау! Где вы? Приятная изысканная тишина.
Паша подошел к телефонной будке и задумался на несколько минут. Этого хватило, чтобы принять решение.
– Вера, это я…
Утром следующего дня трясущимися руками Павел Гройзман вскрыл лабораторию дежурным ключом и, не обращая внимания на ядовитый взгляд уборщицы, почти трусцой добежал до дальних стеллажей. Бутыль с раствором была на месте.
Обливаясь холодным потом от страха уронить и разбить, старший лаборант лаборатории органического синтеза зубами отвинтил пробку и сделал большой глоток неизвестной жидкости.
Ривербах вошел в лабораторию, как Ленин на трибуну съезда.
– Гройзмана ко мне, – почти крикнул он.
Павел зашел и аккуратно прикрыл за собою дверь.
– Вы пришли на полчаса раньше остальных сотрудников. Что. Вы. Делали. В лаборатории?
– Роман Львович! Я решил теперь пораньше приходить. Не хватает времени настроить этот треклятый прибор.
– Гройзман, прекратите пороть ерунду. Вы сейчас же отправитесь в клинику и принесете мне анализ крови на содержание алкоголя.
– Зачем?
– А затем, уважаемый Павел, что меня терзают смутные сомнения и я хочу их развеять.
– Какие такие сомнения?
Ривербах впился взглядом в Пашино лицо. Теперь это был не советский ученый, не доцент и кандидат, а следователь прокуратуры, которого хитроумный преступник дурачит и выставляет на всеобщее посмешище. В следующую минуту Роман Львович понял, что не способен дать четкий ответ на простейший вопрос. Действительно, в чем сомнения? В чем он сомневается?
Полчаса назад Гройзман ввалился в лабораторию, источая сильнейший запах перегара. Факт, который подтверждают трое. Контролер на входе, завкафедрой смежного института, которого Гройзман едва не сбил, поднимаясь по лестнице, и уборщица. Однако спустя эти полчаса в этом измерении, в этом временном интервале Гройзман выглядит как абитуриент в сопровождении родителей и источает слабый аромат в лучшем случае крема для бритья, а также как лыжник румян и как атеист-пропагандист бодр. Мистику Ривербах презирал и отметал, как, впрочем, и все, не имеющее материального воплощения, он также ненавидел совпадения, резонансные явления, игры чисел, так называемые загадки природы и так далее и тому подобное. Такая прямоугольность натуры весьма приемлемо вписывалась в структуру мира, в котором Ривербах существовал. Он был весьма успешен в карьере, почти независтлив, в меру талантлив, собран и энергичен, опять же в меру. Короче, Ривербах был достаточно типичен, а все нетипичное он, мягко говоря, не любил. Однако легкое беспокойство о будущем, присущее всем человеческим существам, подсказывало ему, что однажды может произойти нечто, что сломает его такую мирную, такую аккуратную и предельно банальную жизнь. А этого Ривербах не хотел.
Точнее, его чувства были более сложны. Конечно, в молодости он мечтал об успехе, о заграничных поездках и так далее и тому подобное. Жизнь распорядилась иначе. Она выдала в распоряжение Роме сытое, но скучноватое состояние, словно планкой ограничив как его возможности, так и результат их проявлений. Рома занял нишу. И по древней консервативной привычке людей не искать добра от добра он быстро смирился, направив все свои внутренние усилия на отстаивание этого мягкого существования. И вот теперь он почувствовал холодок пробежавшей рядом тени: что-то или кто-то пытается разрушить его равновесие покоя. Материальное воплощение, Паша Гройзман, цинично улыбается какой-то непристойной улыбкой идиота и алкоголика и в то же время не желает признать, что он, Ривербах, застукал его за каким-то непонятным преступлением, которое, он уверен, происходит у него на глазах. Стоп. Какое преступление?
На мгновение Ривербах почувствовал бессилие и слабость, пот выступил на его лице.
– Вы… вы… – выдавил он из себя. – Я все равно вас… Я…
– Что с вами, Роман Львович?
– Ничего. Идите. И без справки не возвращайтесь.
– Но кто ж мне ее даст-то? Я же не за рулем там и не нарушил ничего.
– Вот идите и нарушьте, – понимая, что произносит полную чушь, почти закричал Ривербах.
Павел Гройзман неловко попятился и выскользнул из кабинета.
