Выдох полностью

– Спасибо, – с улыбкой ответил Мозби, а потом спросил: – Почему ты считаешь, что я высокого мнения о всех своих проповедях?

– Потому что ты думаешь, будто люди захотят прочесть их через много лет.

– Я так не думаю. Почему ты так решил?

– Ты записываешь их, прежде чем рассказать. Прежде чем хоть один человек услышит твою проповедь, ты записываешь ее для будущих поколений.

Мозби рассмеялся.

– Нет, я записываю их не поэтому.

– А почему? – Джиджинги знал, что Мозби пишет проповеди не для тех, кто живет далеко отсюда, потому что иногда в деревню приходили посланцы и приносили Мозби бумагу, однако он не отсылал с ними свои записи.

– Я записываю их, чтобы не забыть, что хочу сказать на проповеди.

– Как ты можешь забыть, что хочешь сказать? Сейчас мы с тобой разговариваем – и никому из нас для этого не нужна бумага.

– Проповедь отличается от беседы. – Мозби задумался. – Я хочу быть уверен, что рассказываю свои проповеди как можно лучше. Я не забуду, что хочу сказать, но могу забыть лучший способ сделать это. Записав слова, я могу не тревожиться. Однако когда я пишу их, это не только помогает мне запоминать. Это помогает мне думать.

– Каким образом это помогает тебе думать?

– Хороший вопрос, – сказал Мозби. – Странно, не правда ли? Я не знаю, как это объяснить, но записывание слов помогает мне решить, что я хочу сказать. Там, откуда я родом, есть очень старая пословица: Verba volant, scripta manent. На тиви вы бы сказали: слова улетают, написанное остается. В этом есть смысл?

– Да, – из вежливости ответил Джиджинги; никакого смысла в этом не было. Миссионер был не настолько стар, чтобы страдать слабоумием, но, очевидно, у него была ужасная память, и он не хотел в этом признаваться. Джиджинги рассказал об этом своим сверстникам, и они долго шутили на эту тему. Пересказывая друг другу сплетни, они добавляли: «Ты запомнишь? Это тебе поможет», – и изображали Мозби, пишущего за своим столом.

Однажды вечером, в следующем году, Коква объявил, что сейчас расскажет историю о том, как тиви разделились на разные кланы. Джиджинги достал свою бумажную версию, чтобы читать историю и одновременно слушать Кокву. Местами ему это удавалось, но он часто путался, потому что слова Коквы не совпадали со словами на бумаге. Когда Коква закончил, Джиджинги сказал ему:

– Ты рассказал историю иначе, чем в прошлом году.

– Ерунда, – ответил Коква. – Когда я рассказываю историю, она не меняется, сколько бы времени ни прошло. Попроси меня рассказать ее через двадцать лет – и я расскажу ее точно так же, как сегодня.

Джиджинги показал на свою бумагу.

– Эта бумага и есть история, которую ты рассказал в прошлом году, и в ней много отличий. – Он выбрал одно, которое запомнил. – В прошлый раз ты сказал: «Уенги захватили женщин и детей и сделали из них рабов». На этот раз ты сказал: «Они забрали в рабство женщин, но не ограничились этим; они забрали в рабство даже детей».

– Это одно и то же.

– Это одна история, но ты рассказал ее иначе.

– Нет, – возразил Коква. – Я рассказал ее точно так же, как и раньше.

Джиджинги не хотел пытаться объяснить, что такое слова. Вместо этого он произнес:

– Если бы ты рассказывал ее точно так же, как раньше, ты бы каждый раз говорил: «Уенги захватили женщин и детей и сделали из них рабов».

Мгновение Коква пристально смотрел на него, затем расхохотался.

– Значит, вот что ты считаешь важным теперь, когда освоил искусство письма?

Слушавший их Сабе укорил Кокву:

– Не дело тебе судить Джиджинги. Заяц предпочитает одну пищу, бегемот – другую. Пусть каждый занимается тем, чем хочет.

– Разумеется, Сабе, разумеется, – согласился Коква, однако смерил Джиджинги насмешливым взглядом.

Позже Джиджинги вспомнил пословицу, которую упоминал Мозби. Хотя Коква рассказывал одну и ту же историю, он мог всякий раз подбирать слова по-разному; он был весьма опытным сказителем, и подбор слов для него не имел значения. Однако для Мозби, который ничего не изображал на своих проповедях, дело обстояло иначе; для него важны были слова. Джиджинги понял, что Мозби записывал свои проповеди не потому, что у него была ужасная память, а потому, что искал определенную подборку слов. Обнаружив искомое, он мог использовать его, сколько пожелает.

Из любопытства Джиджинги попытался сделать вид, будто должен прочесть проповедь, и начал записывать то, что хочет сказать. Устроившись на корне мангового дерева с тетрадью, которую ему подарил Мозби, он сочинил проповедь о tsav, качестве, которое давало некоторым людям власть над другими и которого Мозби не понимал и считал глупостью. Джиджинги прочел свою первую попытку одному из сверстников, который назвал ее ужасной, что вызвало краткую потасовку, но Джиджинги был вынужден признать, что сверстник прав. Он попробовал написать проповедь во второй раз, а потом и в третий, после чего утомился и занялся другими делами.