…Засохли и упали в воду пыльники рогоза, а мать с детенышами все еще оставались в краю прудов. Здесь Тарка попробовал своего первого фазана, пойманного выдрихой в заповедном лесу. Это был петух с одним крылом — второе отвалилось зимой после того, как его перебила дробинка. Птица очень быстро бегала и едва не выклевала выдре глаза, сражаясь за свою жизнь.
Днем все семейство спало в тростниках. Сидя в гнезде из откусанных матерью примятых стеблей, Тарка наблюдал за переливчатыми стрекозами, летающими над водой. Рядом, на камышинке, он увидел личинку стрекозы — наяду, накануне выползшую из пруда после двух лет охоты на головастиков, мальков и дафний. Наяда обсохла на солнце, натужилась, хрупкая сероватая оболочка дала трещину на спине, и оттуда появились голова и ноги бесцветного полупрозрачного насекомого с коротенькими вялыми крыльями. Насекомое приникло к стеблю и застыло; день разгорался, сморщенные крылья расправились и затвердели. Молодая стрекоза вдохнула полуденный воздух и засверкала пурпурными отблесками, в глазах отразилось пламя летнего дня. Пруд искрился на солнце. Крылья стрекозы, низко прижатые к бокам, тоже заискрились, распахнулись, по ним, как бы в предвкушении полета, пробежала дрожь. Мгновенье — и стрекозы не стало: она затерялась среди других носящихся по воздуху стрекоз, чьи тела, опоясанные желтыми и черными кольцами, переливались зеленым, красным и синим огнем.
Куковали кукушки; среди зеленых вымпелов рогоза щебетали камышовки. Иногда самец взмывал вверх и парил по-соколиному невысоко над водой, высвистывая «уак-у-у, уак-уак-у-у», а за ним, взволнованно переговариваясь, летели уже мерившиеся птенцы. Самка-кукушка не выпевала своего имени, из ее горла вырывались частые однотонные нотки, похожие на перезвон колокольчиков, нанизывались блестящими бусинками одна за другой, чтобы привлечь самца, — она выбрала себе гнездо камышовки и хотела, выбросив одно из лежавших там яичек, подложить свое небольшое серовато-коричневое яйцо с толстой скорлупой. Когда кукушка, наконец, полетела над прудом с яйцом камышовки в клюве (чтобы потом проглотить его), на нее кинулся ястреб-перепелятник, и яйцо упало в воду. Плюх! Тарка проснулся, увидел яйцо, нырнул, подхватил его, принес в гнездо и съел, прежде чем тень от потревоженной его движением травинки вернулась на прежнее место.
Однажды утром Тарка катался на спине, нежась в лучах солнца, как вдруг вдалеке раздался охотничий рожок и вскоре после этого — рев гончих, идущих по следу. Самка прислушалась и, когда голоса собак стали громче, направилась вместе с выдрятами через тростник в заросли куманики на северном берегу пруда. Ветер дул с юга. Выдра бежала по ветру, выдрята за ней. Время от времени мать останавливалась, прислушивалась и принималась лизать языком шею; если бы за ней наблюдал человек, он бы, наверно, подумал, что она не боится преследования.
Сердце выдры учащенно билось; стоило ей остановиться, напряжение взбудораженных нервов делалось непосильным, облегчить его могло лишь движение. Вот гончие пустились вдогонку за Джимми Марлендом — он плавал в пруду и выглядывал из-за тростников. Устав плавать взад-вперед под водой, Джимми тоже пробрался сквозь заросли куманики и побежал по небольшому торфянику к ручью. Старый самец был толстый, на широких, коротких лапах и — для выдры — медленный в движениях. Собаки натекли на его след, когда он был посредине заросшего камышом участка, где мхи и лишайники хорошо удерживали запах. Старый самец достиг ручья и поплыл вниз по течению, пока не добрался до дренажной трубы, где он частенько прятался и раньше. Вскоре в трубе послышался гулкий рев Капкана, но пристанище Джимми было надежным. Затем в трубу пополз терьер по кличке Кусай и, застряв в каком-нибудь футе от него, затявкал ему прямо в морду. С годами слух Джимми притупился, и эти звуки не обеспокоили его; не испугали его и глухие удары железной палки над головой. Кусая кликнули обратно, и на его месте затявкал другой терьер, затем и его отозвали. Голоса смолкли. Спустя несколько минут за спиной выдры раздался какой-то шум, затем в нос ей ударила вонь. Джимми Марленд перетерпел и вонь, и грохот, а когда через час вылез из трубы на яркий дневной свет, на расступившейся воде расплывалось радужное пятно. До самого вечера старый самец вылизывал серовато-желтый мех на брюхе и выкусывал саднящую кожу между пальцев, но так и не избавился от запаха парафина.
