Выдры были слишком далеко, чтобы услышать предсмертный вопль ежа; за полчаса они продвинулись вверх по ручью на целую милю. Мать плыла впереди, детеныши с трудом поспевали за ней. Иногда, увертываясь от пасти выдры, рыба прошмыгивала назад на расстоянии плавника мимо ее усов, и, стремясь схватить добычу, выдрята сталкивались друг с другом. Выдра оставляла рыбу детенышам, а сама вновь принималась рыскать от берега к берегу.
Ручей делался все мельче и уже, под утро он был не шире ярда. На следующий вечер выдры покинули камыш, в котором спали, и, перебежав проселочную дорогу, вышли на коренник, где обитали кроншнепы и бекасы. Тарка напал на след зайца и бежал по нему из любопытства, пока мать не позвала его. По мху идти было мягко, здесь хорошо держались всевозможные запахи — кипрея, касатика, дикой утки, горностая, болотной совы, сороки… а один раз им попалось издающее зловонье маховое воронье перо.
Выдры подошли к тонкой струйке воды и двинулись по ней вниз; вскоре с первой струйкой слилась вторая. Вместе они образовали поток, стремившийся к реке меж белых глинистых берегов. Выдриха поискала рыбу, но, ничего не найдя, выбралась наверх по крутой выдриной тропе и пересекла железнодорожные пути возле группы строений, над которыми поднималась высокая черная труба. Это был кирпичный завод. Перед ними тем же путем шла какая-то чужая выдра; пройдя еще с четверть мили, они услышали свист, доносящийся из ложбины позади березняка. Побежав на зов, они оказались возле глубокого, окаймленного тростником пруда; на глинистом берегу выдра-самец играл крыльями селезня. Тарка спрятался за спину матери: он испугался незнакомца. У того было рваное ухо, пострадавшее в драке два года назад. Мать с детенышами нырнула в пруд, самец остался на берегу, катаясь на спине и подбрасывая утиные крылья обеими лапами.
Некогда пруд был карьером, из которого брали белую глину. Выдрята еще никогда не плавали в такой глубокой воде. По берегу рос широколистный рогоз; было начало июня, и колеблемые ветром пыльники роняли цветочную пыльцу на сочные цилиндрические головки, которые с наступлением осени увянут и приобретут тускло-коричневый цвет. Среди стеблей рогоза прятался выводок утят, а мать кружила в звездном небе и ласковым «кря-кря-кря» уговаривала их не шевелиться. Она взлетела, когда старый самец словил и съел селезня, подплыв под него снизу. Селезень в это время пытался проглотить лягушку и громко щелкал клювом. Когда выдра схватила селезня, лягушка ускользнула, но, еще не уйдя под воду, начала надуваться и поэтому не смогла спрятаться на дне. Энергично работая лапами, Тарка увидел снизу ее темный силуэт на тусклом зеркале пруда, отражающем серый донный ил. Тарка поймал лягушку и сожрал под кустом боярышника, выросшего из ягоды, которую некогда выронил у пруда дрозд.
Некоторое время мать и детеныши плавали взад-вперед по пруду вместе с самцом. Заметив выдр, лягушки и угри попрятались, поэтому выдриха выбралась на берег сквозь покрытые серым лишайником кусты боярышника и побежала через ситник к следующему пруду. Они прочесали четыре пруда, прежде чем поймали достаточно рыбы, но наконец насытились и начали играть. Четвертый пруд оказался самым большим и таким глубоким, что Тарке не хватало дыхания, чтобы следовать за взрослыми в мрачную глубину, хотя он много раз и пытался. Он знал, что они играют, и писком вызывал их наверх. Иногда со дна поднималась и проплывала мимо цепочка светящихся пузырьков — единственное свидетельство выдрьих забав; Тарка видел, что делается над ним сверху, но снизу все было укрыто мраком, и он лишь изредка слышал мать и незнакомого самца.
Самец был счастлив, что появилась другая выдра и ему было с кем поиграть. Его охотничьи странствия остались в прошлом: когда-то он убивал лосося в Северне, пожирал сайду среди скал на Портлендском мысу и миног в Эксе. Теперь он навсегда поселился в тростниковых и ситниковых крепях у бывших карьеров, и всякий раз, как другие выдры приходили на пруды, тянущиеся неровной цепью по широкой плоской ложбине, воды которой собирал ручей, старый полуглухой самец присоединялся к их компании. Когда они попадали в Глубокий пруд, он заманивал какую-нибудь выдру на дно, где, наполовину уйдя в клейкий ил, уже много лет лежал ржавый, обросший водорослями локомотив. Как радовался старик, спрятавшись в паровозной трубе и неожиданно выплыв оттуда навстречу ищущей его выдре! Набрав в легкие воздух, он вновь и вновь опускался на дно, но, если другая выдра тоже пыталась спрятаться в трубе, он яростно кусал ее немногими оставшимися у него сточенными зубами.
В течение трех лет он жил, питаясь лягушками, угрями и дикой птицей, обитающей в прудах. Рабочие с глиняных карьеров нередко видели его, когда возвращались с работы в грузовиках, и прозвали Джимми Марленд.
