Они играли в старинную игру, известную всем здешним выдрам еще до прихода римлян. Они гонялись друг за другом вокруг волноломов среднего быка, пока звезды не затопило небесным приливом, надвигающимся с востока, пока на горизонте не потемнели деревья, не взмыли с песнями жаворонки.
— Хью-и-ик!
Таркволь вылез вслед за Таркой на берег, не слушая призывов матери, и побежал по выдриной тропе к следующей излучине. Поплыл за отцом вверх по реке и вновь срезал путь через пойму до поворота, но тут, напуганный дневным светом, возвратился к воде и спрятался под явором. А Тарка продолжал подниматься по реке еще несколько миль и наконец подплыл к убежищу в тенистой запруде, где играла, прыгала кумжа. Солнце выглянуло из-за холмов, месяц садился, как перо, уроненное летящей к дому совой. Журчала вода. Тарка спал, и ему снилось, что он приходит с Таркволем к неведомому ему морю, где вдоволь еды и никто не охотится на выдр…
В половине одиннадцатого утра у моста ниже Черной заводи остановился крытый автофургон. Из кабины водителя вышли трое мужчин; при звуке их шагов в кузове раздалось глухое рычанье. Услышав голоса гончих, затявкали два терьера — Кусай и Зуботычина, — натянув поводки, которые держала девушка в куртке и короткой синей саржевой юбке.
У обочины дороги уже выстроились шеренгой автомобили. Мужчины, женщины и дети, которые съехались на охотничий сбор, стояли возле своих машин или разговаривали у каменного парапета моста. Некоторые мужчины опирались на длинные ясеневые колы, смазанные льняным маслом и окованные железом; сверху вниз на них шли зарубки, отмечающие количество убитых ранее выдр; две зарубки наперекрест означали, что за один раз было две жертвы. У женщин колья были поменьше и потоньше, из побега ясеня или из бамбука. Были там палки из терна, тонкие ореховые трости, длинные, крепкие рябиновые шесты; у одного мальчика была слегка заостренная ручка от щетки. Он воткнул ее в крапиву, чтобы другие ребята не увидели нарезки на конце. Зарубок на ней не было.
Все люди повернулись к собачьему фургону. Старший егерь и выжлятник подняли заржавленные бортовые крюки на задке и опустили борт. Гончие кубарем посыпались на землю; они встряхивались, поскуливали, часто и громко дышали, вывалив языки, радуясь свободе после езды в жарком, тесном фургоне. На собак любовались, их гладили, похлопывали, называли по именам; они чесались, катались по земле, лизали друг другу шею, заглядывали людям в лицо. Молодые гончие, которые еще помнили те дни, когда они резвились на воле, разыскивали своих прежних друзей-людей, нюхали, тыкались носами в карманы, где лежали печенье, сандвичи и пирожки. Выжлятник сзывал их по именам и тихонько похлопывал арапником возле самых беспокойных. Тут были все: и Грач, и Звонарь, и Горлан, и Певчий, Росинка, Морячка, Кэролайн и Русалка, Браслет, который улегся и уснул, Повеса и Актер, кривой Болиголов и остальные ветераны: Дева, Ураган, Бедолага и Менестрель, с ввалившимися от старости глазами, Плевел и Зубан и устроившийся перед ними Весельчак. К ним прибавились две молодые гончие того же помета, сыновья Капкана и Росинки — Урван и Хват.
Капкан — черная голова в белых шрамах от давних драк — сидел в стороне, мрачный и отчужденный, не упуская из виду ловчего в желтом жилете. На правом ухе пса была метка от зубов выдры — ее оставила мать Тарки два года назад, когда Капкан сунулся в дупло упавшего дуба. Арапник выжлятника тщетно щелкал возле него; Капкан чуть шевельнул головой, оскалил зубы и зарычал, скосив глаза на нога псаря: старый выжлец ненавидел его.
На них смотрели люди. Выжлятник чувствовал, что попал в глупое положение и, резко прикрикнув на Капкана, вытянул его арапником. Рычание стало еще более угрожающим. Гончая рычала сквозь зубы, черные зрачки немигающих глаз уставились на врага. Увидев, что Хват направился к мосту, выжлятник с облегчением побежал вслед за ним. Капкан отвернулся, ни на кого не глядя.
