Следующая ночь выдалась безветренной и тихой: ни плеска, ни журчания в широкой заводи, по которой огни деревни змеились, как серебряные и золотые угри. Звуки далеко и отчетливо разносились над спокойными водами, и рыбаки, которые стояли кучками на набережной после закрытия пивных, слышали жалобный свист молодых выдр, блуждавших в миле от деревни по берегу, где попискивали галстучники. Свист раздавался три ночи кряду, а затем с юго-запада пришел шторм, и в эстуарии загрохотали валы.
Черные лоскутья листьев кружились и кувыркались в разлившейся запруде над Протоковым мостом, как кружатся и кувыркаются грачи высоко в сером ветреном небе. Светило солнце. Плотина при паводке напоминала ткацкий стан: падающая вода — основа ткани — была желто-белая от пузырей; взад-вперед поперек водослива сновали воздушные пустоты — нити утка, тянущиеся за сверкающим челноком. Внизу вытканное воздухом водное полотно с треском рвалось на камнях, нанесенных разливом; волны взлетали, ревели, бросали вверх пену и брызги. На гребне плотины застряла ветка, камни ободрали с нее всю кору. То и дело на струящихся нитях основы мелькали узкие грифельно-серые тени, длиннее руки человека; они медленно шли навстречу потоку, ударяя из стороны в сторону хвостами, пока их не сносило вниз, в толчею волн, ревущих, как полярные медведи во время драки.
Лососям никак не удавалось добраться до гребня. Некоторые рыбы пытались подняться по рыбоходу, но здесь, на перепадах ступеней, напор паводка был еще сильней. Наверху по запруде, почти уйдя в воду, плавала птица, следила ярко-красными глазками, не мелькнет ли форель. Клюв — острый, как осколок камня, оперенье — коричнево-черное сверху и серо-пенное внизу. Это была чернозобая гагара в зимнем наряде. Когда Тарка увидел ее с берега, она покачивалась на волнах, расправляя то одно, то другое крыло. Выдра испугала гагару; она наклонилась вперед и пропала — быстро, как сверкнувшая на повороте рыба, не оставив следа. Когда же она вновь вынырнула, выдра исчезла. Птица вытянула вперед голову и шею и торопливо поплыла вверх по реке. У верхнего конца запруды гагара увидела другую выдру и с испуганным жалобным криком, загребая концами маховых перьев воду и подымая брызги, побежала, чтобы подняться с разгона в воздух. Взлетела все еще с вытянутой шеей и, проворно и часто махая крыльями, понеслась за излучину.
Тарка и Белохвостка, привлеченные паводком и солнцем, пришли из лесу днем поиграть. Тарка перевалился через гребень плотины; желто-белая сумятица воды, швыряя из стороны в сторону, снесла его вниз. Через минуту вверх по бетонному водосливу стала медленно двигаться узкая грифельно-серая тень, за ней, увереннее, другая, еще темнее — выдра. Рыба и зверь с трудом продвигались вперед, казалось, они повисли на водной ткани. Но вот Белохвостка отдалась сверкающей гладкой кривизне потока. Миг — и обе, выдра и рыба, исчезли. Стремительная пенная баламуть вынесла их на прибрежные камни в сорока ярдах оттуда; там через час инспектор рыбнадзора и нашел тридцатифунтовую рыбу, которая шла в пресную воду на нерест. Ее жаберные крышки обросли коркой океанских моллюсков, на загорбке зияли рваные раны: выдры свершили свой свадебный пир.
Остались позади ноябрь, декабрь, январь, февраль — хотя выдры знают только день и ночь, солнце и луну. Белохвостка и Тарка следом за лососем добрались до верховьев большой реки, но в начале нового года снова спустились поближе к устью. Проплыв с отливом под Полупенсовым мостом, они пересекли пойму до заводи Шести цапель, посреди которой чернели быки Железнодорожного моста. Сразу за мостом было устье ручья, размываемое морем, и сюда-то и свернули выдры. Белохвостка сызмала знала здешние места. Она возвращалась в Приют Ясеней-Близнецов за мельницей, в котором была рождена.
Выдры доплыли до заброшенной кроличьей норы выше того места, куда достигал прилив. Нора обвалилась, и в ней хозяйничали мыши, поэтому выдры не остались в ней на день и продолжали свой путь. В миле от реки вода притока сделалась пресной и чистой. Еще одна миля, и они встретились с другим ручьем. Белохвостка двинулась по левому и вскоре достигла «горки», где играла в детстве с братьями много счастливых ночей подряд, взобралась наверх и очутилась в знакомой запруде, узкой, почти не видной за деревьями. Выдры миновали шесть сосен, зашли за поворот и увидели перед собой два ясеня, склонившихся над ручьем. Один был обвит плющом, другой порос мохом. Паводки вымыли землю из-под корней, и под обрывом берега образовалась темная пещера. Белохвостка забыла рев гончих, тявканье фокстерьеров и глухие удары железного лома над головой, спугнувшие пятерых выдрят в воду. Помнила она другое: ночную охоту на окуней за мостом в заводи Шести цапель, лягушек в болоте, форель и бычков в Данцевом ручье, угрей в мельничной запруде. К ним она и возвратилась.
