Пристав переадресовал вопрос доктору. Воздвиженский указал на нижнюю полку стеллажа: выше класть не стали, чего доброго, сломается под весом. На других полках хранились знакомые: над утопшим господином лежал Лазарев, на другой стене, подальше, уложили Ферапонтову. Чтобы после смерти не портила мертвым настроение.
Присев перед телом, Пушкин попросил посветить. Доктор снял лампу из-под жестяного абажура и встал позади чиновника сыска. Свет окрашивал белое лицо желтым. Стоя поблизости, Носков наблюдал за манипуляциями Пушкина с большим недоверием. И без того все карманы проверил, ничего кроме связки ключей не нашлось. Ни платка с монограммой, ни имени на сорочке. Пустая трата времени. Когда же Пушкин стал делать карандашный набросок в блокноте, терпение пристава закончилось.
– К чему вам это, Алексей Сергеевич?
– Отсутствие полицейского фотографа приходится заменять рисованием, – ответил Пушкин, работая карандашом. Рисунок выходил чрезвычайно похожим на образец.
– В газету литографию хотите поместить? Чтобы родственники опознали?
– Возможно…
– Тогда другое дело, наша вам благодарность…
– Артельщики вину признали?
– Упорствуют. Ничего, через день-другой признают.
Закончив рисунок, Пушкин спрятал блокнот и обернулся:
– Господин Воздвиженский, поставьте лампу и помогите перевернуть тело…
Доктор растерянно оглянулся. Не нравилась ему эта затея, но отказать не мог. Воздвиженский присел рядом с Пушкиным:
– Как желаете осмотреть?
– Поверните на бок.
Приложив немалое усилие, доктор приподнял тело и толкнул так, чтобы оно заняло на боку вертикальное положение. На спине виднелись рваные следы от багров. Они Пушкина не заинтересовали. Для чего-то он засунул пальцы за воротник сорочки и оттянул.
– Михаил Николаевич, артельщиков надо отпускать…
Это уже чересчур. С какой стати отпускать убийц? О чем Носков откровенно выразился.
– Взгляните сами, – сказал Пушкин, будто не заметив возражений.
Приставу оставалось присесть на корточках. Палец в перчатке указывал на шею. Точнее – на крохотный темный шарик, что пристроился, как прыщик.
– Ах ты, холера, – ругнулся Носков. А мог бы куда крепче выразить свою тоску.
– Доктор, поясните: что происходит с телом, когда булавка попадает в позвоночник?
Воздвиженский старательно закашлялся.
– Наверняка сказать трудно…
– А вы попробуйте.
– Предположу паралич конечностей…
– Жертва не может оказать сопротивление и падает в прорубь. После чего захлебывается.
– Возможный исход.
– Для того чтобы булавка вошла в позвонки, удар нужен сильный?
– Довольно сильный… Очень сильный… Еще и приспособиться, чтобы так точно воткнуть…
Больше мертвое тело Пушкин не беспокоил. Он встал.
– Прошу сделать вскрытие на предмет обнаружения воды в легких… Этого господина убили не артельщики.
Вот и получай услуги от сыска. Носков подумал, что угрозы Австидийского сущий пустяк по сравнению с новым делом. Уже раскрытое и почти завершенное дело надо начинать с начала. Да и перед артельщиками извиняться, что ли?
– Я, конечно, все понимаю, господин Пушкин, – начал пристав, не зная, как подступить к главному. Но его перебили.
– Дело будет раскрыто очень быстро.
– Ну, раз вы обещаете, – Носков только руками развел. – У нас вся надежда на сыск… Случаем, личность убитого не знакома?
– Она мне неизвестна, – ответил Пушкин.
Тут уже и Воздвиженский решил явить усердие:
– Прямо сейчас провести вскрытие?
Пушкину требовалось совсем другое: тело оставить в покое, а вот барышню на столе привести в надлежащий вид. То есть застегнуть сорочку, затянуть галстук, вернуть накладные усы с бородкой и парик. Ну и, как полагается, закрыть простыней. Желательно чистой. Окончательно перестав понимать, зачем понадобились такие сложности, пристав не возражал. Только спросил: для кого мадемуазель прихорашивают.
– В участок прибудет гость.
– Гость? Какой гость? – спросил пристав, не ожидая очередного сюрприза.
– Инспектор французской полиции. Пора встречать…
В сидячем положении кляп мучил рот, голова исходила тупой болью. Агата дышала носом и страдала. Повязка была на глазах, можно было только слушать. Судя по звуку голоса, ее тюремщик находился у дальнего конца кровати.
– Баронесса, вы любите русские сказки?
Спрашивать даму с кляпом во рту так же бессовестно, как дразнить ребенка шоколадкой. Агата ответила беспомощным мычанием.
– Будем считать, что любите… Помните сказку про царевну-лягушку?
Агата пожелала мучителю сдохнуть в страшных муках, но через кляп вылетел жалкий стон.
– Иванушка поторопился и сжег шкуру лягушки. В результате чего нажил себе массу неприятностей… Сказка поучительная, баронесса…
Она бы хотела сказать, что не понимает глупостей, которыми ее щедро осыпали. Но сказать ничего не смогла. Только ждала молчаливо.
– Ваше любопытство сыграло с вами злую шутку… Чрезвычайно жаль… Жаль, что все так кончилось…
Раздался уверенный стук в дверь.
Неужели…
Неужели…
Она замерла.
У двери кто-то отвечал, что ошиблись, такая мадам здесь не проживает. Ей показалось, что голос знаком, она не была уверена, но теперь уже не имело значения: судя по разговору, пришедший извинялся за беспокойство.
