— Я только хотел сказать, что если ваш муж, или же Симка, или вообще кто-то подозрительный...
Она оборвала его зло:
— Чтобы сообщила властям? Сослуживцы ваши мне уже приказали это. И статьей какой-то грозили... До свидания, юридические законы, — строго добавила и, мягко ступая домашними туфлями, исчезла в комнате старика.
Он вышел в коридор, спустился в сени по лестнице и на мгновенье задержался возле платков, темневших на веревке. От них исходил тонкий ландышевый аромат...
В Никульское он приехал уже затемно. Выбрался из седла возле трактира, привлеченный пышущим на улицу самоварным чадом, теплом, гулом голосов за мерцающими стеклами. Окоченевшими от холода пальцами намотал поводок на столб и по широкой лестнице, пропахшей кошками и кислыми щами, поднялся на второй этаж трактира. Он был полон посетителей: крестьян-торговцев, женщин с детьми, местных мужчин и парней, стариков с торбами. Еще от дверей шибануло густым запахом махры, малиновой заварки, самогонной сивухи. Дрожащий свет семилинейной лампы на стойке буфета отбрасывал от сидящих за столами лохматые черные тени — тени эти колебались, дрожали, падали и поднимались на темных бревенчатых стенах.
Костя попросил два стакана чаю и подсел за столик к крестьянам, толкующим о крахмале, который везли на сдачу в уезд. Сделав пару глотков, закрыл глаза от наслаждения. Малиновый терпкий напиток ожег горло, тепло дошло до ног, и оттого они стали чужими, тяжелыми.
Скамейка рядом туго хряснула под чьим-то грузным телом. Открыв глаза, увидел пожилого мужика в распахнутой шубе, багрового, будто он только что кончил париться в деревенской бане да вот зашел в трактир выпить стакан кипятку с сушеной ягодой. В руках у него — каракулевая шапка. Волосы, черные, постриженные «в скобку», были влажны и блестели. Смотрел прищурясь, испытующе:
— Ты, парнек, чей?
— Отца и матери, — нелюбезно ответил Костя.
Незнакомец хахакнул коротко:
— Да оно понятно, что отца и матери, а не оглобли иль там корыта. Откуда и куда? Чтой-то не видал я такого у нас по волости раньше.
— По делам, — сухо отозвался Костя.
— По делам, — как-то задумчиво повторил мужик. — А я думал, не по Симкину ли душу. Много разговоров о нем, едут то и дело власти в Андроново.
— Знал, что ли, Симку? — не удержался Костя.
Незнакомец сразу повеселел и подался вперед. Как будто только и ждал этого вопроса, чтобы лишний раз поговорить об убийстве в совхозе.
— Еще бы не знать... Я — Шаховкин. До шестнадцатого года десять годков в урядниках. А перед революцией ушел. Отказался служить царю, воевал он потому что с германцами плохо. Ну, так вот, этого Симку раза три в «холодную» сажал. За драки.
— С чего бы это он так вот, в конторе? — спросил Костя, отодвигаясь от воняющей овчиной шубы, брызг слюны, летевших с толстых губ бывшего урядника. А тот жмурил отливающие синевой глаза, шумно потягивал носом душный воздух трактира, как пес, уловивший перед крыльцом дома запах съестного.
— А по наущенью. Не иначе. Симка в работниках у Михаила Мышкова с малых лет. В мальчиках на побегушках и при магазине. Потом скот забивал, «бойцом», значит. Служил и дворником, и сторожем, и экономом, и кучером у Михаила Мышкова на фаэтоне. Кормил его Мышков густо, позволял баб-сезонниц обижать, прикрывал его грехи подсудные. Одевал у портного, не как иную дворовую челядь... Может, и неспроста ценил он так этого выпоротка, — сказал, точно спросил Костю. — Поговаривали насчет той полудурки. Ну, в общем-то, не полудурка она была в девках-то, а расписная краля. Потом это язык пошел заплетаться.
— Наговорят, — отозвался Костя, с усилием мигая слипающимися глазами. — Людей только слушай...
— Ну, может, и наговорят, — согласился, сопнув шумно, Шаховкин. — Только скажу, что служил Симка хозяину, как преданная собака. Один, раз прохожанин-мужик спер в конюшне на хуторе прямо с лошади из-под седла потники... Догнал его Симка в трех верстах. Не знаю, жив ли сейчас тот прохожанин... Только, говорят, уползал по дороге на животе.
Он оглянулся на гул, доносившийся из угла трактира, мотнул головой:
— Мужики гомозятся, бавкают, что собаки. А потому как приехали в кооперацию. Прослышали, будто заготовки завезли. А заготовок... Кончились тут же.
Шаховкин сунул к носу Кости фигу из пальцев.
— Ну-ну, — вяло сказал Костя. — Значит, не хватает заготовок. Фабрик потому что мало еще работает. Стоят фабрики...
— Да оно понятно, — как-то торопливо перебил его Шаховкин. — За мужиков беспокоюсь. По разверстке сдали еще на масленицу, а в кооперации мало товару...
— Будет товар и в кооперации, придет время. Подождать надо, а не гомозить да бавкать.
Шаховкин поцокал языком, поскучнел, так же испытующе глядя то на Костю, то на крестьян, все еще толкующих о своем крахмале. Тихо, заговорщически проговорил:
— А то вон сидят Кузьмины-братья. Тот, что лохматый, культяпистый, — Евдоким, а седой да юркий — Михаил. Из Игумнова оба. Сомнения высказывают насчет продналога. Дескать, не разверстка ли снова...
— А что это ты, дядя, мне шепчешь?
