— Я так думаю, — заговорил снова Костя, отметив про себя, что Шаховкин уже вздрагивает от его голоса. — Что туго становится житье «темняков». На Врангеля надежды кончились и на белополяков тоже. А и верно, как ты, гражданин Шаховкин, говорил, теперь и торговлишку можно открыть. Деньги потекут ручьем со всех сторон в сундуки. Жаль, что этими деньгами, да добром, да хлебом и мясом все так же надо делиться с бандитами. Ни за што, ни про што — выкладывай на стол пироги, ставь чугун со щами. Хоть бы побатрачили эти бандиты. Нет, попьют, пожрут и в лес снова. Мало, объедают, так еще и страдать за них придется. А пособничество бандам кончается трибуналом.
— Уж это не мне ли грозите трибуналом? — спросил, улыбаясь кисло, Шаховкин. — Не нравится мне весь этот разговор...
— Нам тоже не нравится, — поднялся на ноги Костя. И Шаховкин встал, застегивая пуговицы шубы, напряженно вглядываясь в лицо Кости. — Советская власть тебе, гражданин Шаховкин, земли в три душевых надела, а ты ее, власть-то новую, исподтишка копаешь... Где Симка Будынин?
Ждал этого вопроса Шаховкин все эти минуты и потому ответил сразу, не задумываясь:
— На хуторе он, в доме Мышкова. Должен был сам ехать, а вот меня погнал. Был вчера утром. Сказал, быть в субботу аль воскресенье здесь.
— К кому ехать после?
— К Грушке... Есть в Хмелевке такая. Дочка лесника Акима Кувакина. Вот к ней. А куда дальше груз, не знаю.
— Давно ты у банды в «темняках»? — спросил Костя, успев заметить, как стало печальным лицо Саньки, услышавшего про Грушу. Шаховкин ответил, посопев скучно:
— Вот только что...
Костя обернулся к Филиппу, и тот хмуро буркнул:
— Давно он, с девятнадцатого почти. За старые грехи попал на службу к банде. Это я недавно.
— Верно, — признался Шаховкин, и лицо его теперь совсем пожелтело, как будто вот-вот хватит его удар. — С девятнадцатого. Симка заставляет. Тут дело такое... — Он помолчал, не решаясь говорить.
— Ну-ну, — сказал Костя, — всё узнаем. Лучше сам.
— До революции еще решили андроновские мужики построить свой завод, чтобы не возить картошку к паточному королю, к Мышкову. Сложились в паевой капитал, попросили ссуды в товариществе и земстве. Лес рубили и возили сами. Только напрасно старались. В одну ночь костер тесу сгорел. Одни головешки... Симка спалил. А меня Мышков попросил... чтобы я этим делом не занимался... Ну, я и не занимался. А Симка сейчас грозит мне этим... Ну, а я робкий. Вот и езжу кой-когда.
— Вот отчего ты тогда, в трактире, хотел упрятать Симку в наручники да к судье. Избавиться от нахлебника, от бандита. Чтобы ни с кем не делиться барышами да картошкой со шкварками.
Шаховкин вдруг упал на колени, смахнул по-молодому шапку с головы, и в голосе звучал страх:
— Не губите... Старик ведь я... С моими ли годами на скамье подсудимых. Пожалейте.
На мгновение родилась жалость в сердце, но она тут же угасла, едва вспомнил разбитое прикладами лицо кооператора Баракова. Не подкармливай такие «темники», как этот боров, бандитов шкварками — не мотались бы они по лесам.
Костя кивнул головой Саньке:
— Свяжи им руки да посади обоих на подводу, рядышком. Ногами чтобы к хвосту лошади, а спиной к твоему нагану, и вези их к усадьбе Мышкова. А я здесь, через овраги, напрямую пойду.
— Один пойдешь? — воскликнул Санька. — Симку просто так не свяжешь.
— Приходилось и одному брать громил. Попробую и сейчас, — сказал Костя и, подумав, добавил: — Услышишь выстрелы — сам решай, что делать.
Начинались сумерки, когда Костя выбрался из оврага по глинистому склону, заросшему кривыми стволами ив. Последние лучи солнца, скользя из туч, хило освещали серую громаду дома Мышковых, прилепившиеся к нему конюшню, сараи. Ветер стих, и закрапал дождик, какой-то незаметный, скучный, пахнущий свежей травой. От пруда, в глубине березовой аллеи, тянуло навозной гнилью. Вода в нем застыла, и было похоже, что в эти скользкие берега в какие-то давние времена люди, живущие здесь, лили ведрами смолу или растопленный вар.
Костя миновал пруд и в конце аллеи остановился, чутко прислушиваясь. Ухо уловило вдруг звуки музыки. Они, эти звуки, спускались с неба. Вскинув голову, увидел вспыхнувший огонек керосиновой лампы в окошечке светелки, а вот в стекле вырезалось чье-то лицо. Кажется, это была «сахарная» старуха. Она смотрела в березовую аллею, словно успела уловить оттуда, издалека, шаги чужого человека в своей усадьбе. Вот лицо исчезло, а звуки музыки остались. Только они были какие-то странные — дрожали и прерывались, снова дрожали и снова прерывались, как будто пальцы у музыканта мерзли и он время от времени грел их то ли теплом печи, то ли своим дыханием.
Озираясь и пригибаясь, Костя вышел к дому. Дверь в парадное была не заперта — можно было подумать, что хозяева не боялись случайных людей со стороны, были рады им. Поднялся по широким крашеным ступенькам в этот знакомый коридор, где висела веревка. Только на этот раз без платков.
Внезапно внутренняя дверь стукнула, и в коридоре с фонарем в руке появилась Лиза.
— Тихо, — проговорил Костя, выступив вперед, — мы ведь знакомы.
