Она вскрикнула и едва не уронила фонарь на пол.
— Что же это, наступает вечер, а двери у вас открыты? — спросил он, беря в руки фонарь, освещая ее лицо, которое, кажется, целиком занимали темные глаза. Только сейчас разглядел вскинутые высоко пушистые брови. Была она в том же длинном платье, только сверху стеганка, а на ногах боты.
— Куда это вы собрались? — спросил он негромко. — Не в Никульское, чтобы сообщить, что в доме скрывается бандит и убийца?
Она вдруг подалась вперед, вцепилась в него, прижалась к груди, вздрагивая всем телом. Мягкие волосы ласкали ему подбородок — от них исходил так волнующий его аромат лесных цветов.
— Ну-ну, — оторопело сказал он. — Это лишнее, гражданка Мышкова.
— Мне страшно, — проговорила Лиза. — Вчера он пришел. Он велит мне идти с ним к моему мужу. Но я никуда не хочу. Мне страшно от всего этого, я хочу одного — уехать к родителям...
— Это Симка играет? — спросил он, не решаясь отступить, не решаясь оттолкнуть ее от себя, веря в искренность сбивчивых слов.
— Он это... На баяне, в светелке. Пьян. И жуток он мне.
«Чем лучше ее муж?» — подумал, спросил все так же тихо:
— Один он?
Она кивнула и снова глянула на него каким-то умоляющим взглядом:
— Чай пил — руки трясутся. Не в себе он. Жутко мне в этом доме... И смотрит на меня так, что ноги немеют.
— Сидите здесь, — приказал он, вернув ей фонарь. — И не шуметь.
— Хорошо, — послышалось в ответ, в спину.
Он прошел в комнату больного.
Возле кровати, в сиянии света лампады, сидела «сахарная» старуха. На кровати, на коленях, согнувшись, корчился старый Мышков. Мучительные страдания излучали эти запавшие глаза, эти скулы, как грани обитых камней, эти палки рук, клочки свалявшихся седых волос на щеках, на подбородке. Казалось, что и старик, и старуха молча слушают лепетанье дождя на стекле, прерывистые звуки музыки. Но вот старик дрогнул, спросил слабым голосом:
— Это ты, Юра?.. Со смертью пришел?
— Не Юра это, — отозвалась как-то равнодушно и сонно старуха. — Другой человек...
— А у тебя были усики, Юра, — глядя на Костю, проговорил Мышков и задрожал, потянул к нему широкую и желтую, как кусок воска, руку.
— Не узнает уже никого и ничего не понимает, — шепнула старуха Косте. — И когда кончится пытка эта. Чтобы умереть, так нужно страдать, о господи!
Он открыл дверь в коридорчик и оглянулся. Увидел расширенные безумно глаза Мышкова и прищуренные настороженно глаза старухи. Она даже склонила голову, и рот был открыт — вот что-то скажет или даже крикнет.
— Молчать, — тихо и угрожающе проговорил он. — Или тоже пойдете под закон.
Плотно прикрыл дверь за собой и остановился возле стула, у окошечка, забитого широкой, в засохшем курином помете доской. На стуле лежал, свисая к полу, черный френч с деревянными палочками вместо пуговиц. Костя поднял его, осмотрел карманы: нашел две пустые патронные гильзы, кусочки черного, липкого сахара, табачные крошки. Бросил назад френч с брезгливостью. По лестнице осторожно поднялся в светелку, приоткрыл дверь носком сапога, прижимаясь к стене, держа кольт наготове.
И правда, Симка был не в себе, не услышал ни скрипа двери, ни шагов. А может, подумал, что это опять старуха, только что осветившая светелку керосиновой лампой. Он сидел спиной к двери — в нижней холщовой рубахе, спущенной на штаны, качая в такт музыке косматой рыжей головой. Светелка была невысокая, и голова едва не елозила по темным доскам потолка. Хлопала форточка в порывах влажного ветра, позванивали стекла в крохотном оконце. Огонь в лампе дрожал и метался — тянулся к потолку желтым языком, поблескивал на дуле обреза, лежавшего на полу, у ног Симки.
Кажется, Симка не удивился, увидев около себя вооруженного человека, схватившего быстро с пола обрез. Продолжал играть, и руки его, подрагивая, мешали кнопки. Лицо, густо забрызганное веснушками, было спокойно, глаза прищурены. Двигались мерно скулы первобытного человека, тяжелые, поблескивающие от испарины.
— Хватит, поиграл, — проговорил Костя. — Клади свой баян и выходи.
Только теперь испуг появился в глазах Будынина. Меха инструмента поползли на обе стороны с коленей, как тесто из квашни, и нарастающий визгливый вой заставил вздрогнуть его. И, впрямь, как-то по-смешному подняв вверх веки, злобно оглядел Костю, двинулся было, собираясь броситься вперед, в это крохотное, похожее на птичий глаз, полукруглое окошечко у самого пола.
— Виноват я, — сказал Костя, с любопытством разглядывая лицо бандита. — Не промахнись тогда на реке — хлопот меньше было бы.
